Рецепт

INRI — это не надпись, а раскалённая спица, вдетая в позвоночник мира. 
Когда я впервые увидел, как она светится сквозь кожу у старика-кузнеца в деревне, где нет ни храма, ни колокола, я подумал: человек внутри себя носит химический знак. Он сам — пробирка, в которой кипит четверичный спирт: вода, огонь, дыхание, прах. 

Старик не молился. Он разжигал горн и говорил: 
— Соль должна проснуться первой. Без слёз моря она не вспомнит, что когда-то была звездой. 

Он бросал в угли щепотку серы — жёлтая пыль вспыхивала синим, и воздух становился горьким. В этом цвете я узнал Нур — огонь, который не греет, а выжигает имя. Пламя танцевало в форме буквы нун, выгибаясь дугой, словно рука, пишущая на песке: «Ты ещё не родился». 

Кузнец вынимал из угля раскалённый железный крест. На перекладине уже выгравированы четыре ивритских слога: йод, нун, реш, йод. Он прикладывал распятое железо к воде — и та не шипела, а пела. Не голосом, а вкусом: сначала — солёным, потом — металлическим, потом — пустым. Пустота имела привкус ледяного винограда. 

— Пей, — говорил он. — Это Ям. Жидкая луна. Кто проглотит, тот утратит берег. 

Я пил. Море зашевелилось внутри груди, волны бились о рёбра, стремясь вырваться наружу. В каждой волне — воспоминание о том, что я никогда не жил. Соль осаждалась на зубах, белыми пятнами писала йод — самую маленькую букву, которая вмещает десять заповедей. Десять — это счёт до бесконечности, если свернуть круг в точку. 

Второй йод ждал своего часа. Он прятался в пепле, в сухой земле — Ябаша. Кузнец смешивал пепел с кровью из собственного пальца: капля падала на железо и мгновенно кристаллизовалась в красный куб. 
— Это то, что останется, когда ты уйдёшь, — сказал он. — Не тело, не душа, а пятно. Пятно — это портал. Вход в него — через выход из себя. 

Он вручил мне куб. Веса он не имел, но если подержать его на ладони дольше трёх сердцебиений, начинало тянуть вниз — будто внутри куба кто-то другой держал свою ладонь и тянул вверх. Парадокс: чем сильнее ты хватаешься за земное, тем быстрее проваливаешься в небо. 

Ночью кузнец вывел меня на холм, где рос одинокий кедр. Ветви его скручивались в спираль, уходя корнями в облака. Под кедром стоял глиняный сосуд, закрытый ртутной пломбой. 
— Реш, — прошептал старик. — Дыхание, которое не принадлежит лёгким. Открой осторожно: ртуть бежит вверх, если её не держать словом. 

Я снял пломбу. Из сосуда вырвался серебряный шнур — он поднялся столбом, расколовшись на три струи. Первая зашипела фосфором, вторая — хлором, третья стала зеркалом. В зеркале я увидел себя, но без костей: вместо них — четыре буквы, пульсирующие как артерии. INRI горели белым, затем красным, затем прозрачным. 

— Теперь ты внутри формулы, — сказал кузнец. — Осталось совершить превращение. Возьми куб, брось его в шнур. Когда пятно встретит дыхание, родится Азот — дракон, который не летает, а растворяет. 

Я бросил. Куб растворился, но не исчез: он стал пустотой в форме креста. Пустота начала крутиться, всасывая в себя огонь, воду, дух. Соль осыпалась снежком, земля таяла под ногами. Из центра вихря выросла в виде стебля чистая алхимическая буква: йод, соединённая с йодом через нун и реш. Получился знак, которому нет имени, но который все узнают, как только вглядятся. 

Кедр зашевелился. Его корни вышли из неба и вонзились в мои ладони. Я почувствовал, как через меня течёт сок, который не питает, а переплавляет. Кости становились мягкими, превращались в ртуть, поднимались вверх, собираясь в точке между бровей. Там они вспыхнули — и стали светом, который не освещает, а растворяет границу между внутри и снаружи. 

Старик улыбнулся. Его зубы оказались тоже из йода — мелкие, квадратные, по десять на каждую челюсть. 
— Consummatum est, — прошептал он по-латыни, но я понял без перевода: «Свершилось в несвершённом». 

Он исчез. Не растворился, а стал фоном. Я остался один на холме, держу в руке свет, который тяжелее любого металла. Под ногами — пепел, над головой — корни. Впереди — пропасть, но она направлена внутрь. 

Шагнув, я не упал. Я растворился в собственной формуле. Теперь я — это четверка, которая считает себя единицей. Вода моих слёз, огонь моей крови, дух моего дыхания, земля моих костей — всё сведено к кристаллу, который бьётся в груди как второе сердце. Он не качает — он растворяет. 

И когда кому-то в далёкой деревне вручат расплавленный крест, я буду там — не как святой, не как демон, а как солёный привкус на губах, как хрустальная пыль в лёгких, как вопрос, который нельзя задать, не став им самим. 

INRI осталось выжжено на внутренней стороне рёбер. Читается оно теперь по-другому: 
I — я есть соль, растворённая в тебе. 
N — ты есть огонь, который я не гашу. 
R — мы есть дух, который стремится вверх, пока не встретит себя внизу. 
I — и снова я, но уже не я, а точка, где крестится крест. 

Свершилось. Но совершается каждый раз, когда кто-то вглядывается в собственное распятие и видит там не страдание, а рецепт.