Поезд

Когда Вероника вышла из душа: в белом махровом полотенце на загорелое теле, мокрыми волосами и улыбкой высшего блаженства на лице, девочки в раздевалке завистливо переглянулись. Ещё бы! Вероника была самой красивой девушкой в зале: стройная, подтянутая, рельефная. Четыре титула «Мисс Фитнес». Все мужики оборачивались! Даже тренер Коля: могучий и надёжный, как Гималайские горы, герой всех без исключения девичьих грез, сворачивал шею до скрипа в накачанных мышцах, когда проходила Вероника.
- Королева зала! –сказала в полголоса Анюта, у которой ноги были как у победителя «Тур же Франс»: мощные, жилистые и просушенные до последней жилки. А вот попа Анюта подкачала: несмотря на силовые тренировки и жёсткие сушки, Анютина попа так и не стала привлекательной, что расстраивало Анюту больше всего на свете, - лопатой бы корону ей поправить!
- Ага, - поддакнула Маргарита, плечам и шее которой завидовали даже мужчина-бодибилдеры, настолько могучими они были, - и мужик у нее богатый, и дом, и на курорты по три раза в год летает!
- Ну что вы, девочки! – вступилась за Веронику пухленькая Зоя. Зоя ходила в зал в тайной надежде похудеть, но вечно срывалась, искренне плакала, собирала волю в кулак и снова шла в зал. Зоя всегда всех жалела и защищала, - может у нее жизнь несчастная! А несчастную жизнь курортами не склеишь и деньгами не завалишь!
- Ага, - пробасила Маргарита, - пожалей ее ещё! Ты за свою съёмную «однушку» горбатишься, на спичках экономить, на трёх работах впахиваешь! А она – раз и королева!
- Если бы мой мужик за меня платил, я бы тоже не хуже была! – почти шепотом встряла Анюта, - если не лучше! Некрасивых женщин не бывает, есть недофинансированные!
- А… - продолжила было свою адвокатскую речь Зоя, но под испепеляющими взглядами подруг сникла. А тут и Вероника вернулась от фена назад к шкафчикам. Достала сумку, стала складывать несвежие уже, пахнущие залом и потом, вещи. Зазвонил телефон. Вероника поднесла дорогой девайс к уху:
- Да, Катя! Через пятнадцать минут! Да! Пройдемся по магазинам!
Когда волосы были уложены, сумка собрана, а наплечи наброшено лёгкое летнее пальто, Вероника походкой королевы вышла из раздевалки.
- Ушла! – сказала Анюта, растирая жилистую икру - на весь вечер настроение испортила!
- И не говори, - проворчала Маргарита, массируя правой рукой левую «дельту», - хоть в пиццерию, что-ли, пойдем! Этот стресс заедим!
- А мне она нравится! Сколько в ее ручках, ножках, попке труда вложено! – грустно развела руками добрая Зоя! - Такая красавица!
- И денег! – в один голос ответили ее подруги, - чужих красивых денег!
***
-  Я ничего сегодня не собиралась покупать! – грустно сказала Катя, - Дима запретил тратить деньги с карточки!
- Совсем ничего? – лукаво подмигнула ей Вероника.
- Совсем-совсем! –Катя изобразила на лице всю скорбь угнетённого деспотами-мужчинами женского пола, - ни шубку, ни туфельки, ни сумочку. Я просто в шоке!
Продавец обувного магазина, гладко выбритый молодой мальчик в безупречно выглаженной рубашке и с улыбкой, от которой бабочки в животах посетительниц взлетали всей стаей и потом много часов кружились под сводами диафрагмы, открыл перед Вероникой стеклянную дверь и, неожиданно для себя, глубоко поклонился. Девушки величаво проплыли мимо него, даже не повернув головы в сторону расшаркавшегося парня:
- Смотри какие сапожки! – с видом опытного искусителя почти пропела Вероника.
- Ну не знаю! – мученически застонала Катя, - они такие, такие… обалденные! Но я же не могу! Не могу, слышишь! Дима меня убьет! Не смотри так! Точно убьет, говорю!
- Ну купи же их! – понизив голос, сказала Вероника, а потом и вовсе перешла на заговорщицкий шёпот, - купи нас, Катерина! Купи нас!
- Ты убила меня! – завыла Катя и повалилась на зеркальный пуф для примерки обуви, - неси их, соблазнительница!
Когда нагруженные покупками девушки покинули магазин, напарник первого продавца, такой же вышколенный и безупречный, спросил у него:
- Кирилл! Что это ты стал двери клиентам открывать и кланяться?
- Красавица же! – сказал мечтательно безупречный Кирилл, - ничего ты не понимаешь!
***
Сергей ждал Веронику в ресторане. Нежно играла тихая музыка. В такт качалось пламя свечей на тяжёлых фиалковых шторах, на сиреневых салфетках в идеально белых фарфоровых подставках, на лавандовой скатерти:
- Зачем ты позвал меня? -  Вероника теребила ручки клатча, - твоя опять что-то заподозрила?
- Моя уже давно все знает! – Сергей нахмурил свои красивые густые брови, -Давай без прелюдий! Я ухожу! Нет, не пугайся! Я тебя люблю! Просто моя загнала меня в угол. Следит, проверяет, грозит, что я больше не увижу Ванюшку. Нам надо просто пересидеть!
- А то, что ты обещал развестись с ней, - Вероника делала титанические усилия, чтобы голос не дрожал, - и жениться на мне! Обещал?
- Обещал, - Сергей виновато улыбнулся, - но обстоятельства изменились! Она меня шантажирует!
- Помнишь?  Я три года назад сделала аборт? Ты сказал, что ещё не время! Помнишь? Ребенок был от тебя!
- Помню! Но я оплачиваю все твои капризы эти три года! Помнишь?
- Забери свои деньги себе! Козел! – Вероника вскочила и дала Сергею пощечину, потом почти бегом прошла через зал и скрылась за матовым стеклом дверей. Сергей остался стоять у стола молча, потирая ушибленную щеку рукой. Два официанта, опасливо поглядывая на него, тихим голосом обсуждали происходящее:
- Смотри, Стас! По морде ему съездила! А он стоит, как побитый пёс!
- Да, Миш! Смотри какая! Ну и красавица же!
***
 К вечеру небо затянуло серыми снеговыми тучами. Дождь переходил в снег и возвращался назад в дождь, лужи то замерзали, то снова делались жидкими. Ветер дул резкими, упругими толчками, словно где-то невидимый, но усердный подмастерье старательно приводил в действие кожаные кузнечные меха. Асфальт был мокрым и блестел в желтом свете уличных фонарей:
- Погода собачья, Антонов! – сказал напарнику старший лейтенант полиции Субботин, старательно застёгивая пуговицы на форменном бушлате. Но ветер все равно лез внутрь, путался в искусственном воротнике, пробирал до костей, - поедем куда-нибудь, погреемся!
- Где сейчас погреешься? – скептически возразил Антонов, - в Макдональдсе разве? В такую погоду посетителей там мало, можно греться сколько влезет!
- Пойдет, - одобрил Субботин, - возьмём по бургеру с колой и будем долго-долго их есть! Народ по домам сидит, а нам что на улице делать?
- Золотые слова! В тепле и жить веселее. Кола, конечно, не пиво, но поканает! – сказал Антонов, и они поплелись к машине, поминутно наступая в свинцовые ледяные лужи и чертыхаясь.
Вдруг из-за угла, свистя на повороте тормозами, вылетел черный лендкрузер и со всего маху окатил полицейских из огромной лужи. Антонов захлебнулся ледяной водой. Субботин заорал и, размахивая руками, помчался к машине. Через секунду полицейская машина, с ревом и мигалкой, унеслась в ненастную темень, оставив мокрого до нитки Антонова на обочине. Спустя четверть часа Субботин вернулся: весёлый, спокойный и с какой-то странной и таинственной улыбкой человека, который знает какую-то важную тайну, но говорить ее не собирается.
- Какого черта ты без меня уехал?! – взревел тюленем продрогший Антонов, - я тут мокрый полчаса на поребрике загораю, а он в теплой машине катается!
- Не ной! Нагнал я тот «крузак» и твою обидчицу! Дело того стоило!
- Что там ещё? – просунул голову в салон Антонов, и увидев хрустящую розовую бумажку промычал, - а! Вижу, что не зря! Есть на что в Макдональдсе посидеть! Кто хоть ехал в «крузаке»?
- Не поверишь! Девка! Я такой красоты не разу не видел! В интернете только! Правда, лохматая она вся была, зареванная! Тушь по морде в два ручья! Вся трясётся!
- А ты что? Отпустил ее что-ли?
- Конечно отпустил! Она же мне пять штук сунула! Ну я, конечно, лекцию ей прочитал, постращал, а сам думаю: «Хрен с ней! Пусть едет! Не пьяная и ладно!»
- Тогда порядок! Поехали греться! Какая она из себя!
- Невообразимая! Красавица же!
***
- Да, пятый километр! Авария! Со смертельным, походу!
- Бригада скорой двести двадцать! Да доложите же нормально диспетчеру, что у вас твориться?
- Что-что! Докладываю! Авария на пятом километре! Лендкрузер снёс дерево! Не, дерево цело! Да! А машина в лепешку! Спасатели МЧС сейчас крышу вырезают!
- Кто-то ещё пострадал в ДТП? Машина загорелась?
- Нет, один «крузак». С управлением не справился, походу! Пьяный? Возможно! Хотя, ночь, дорога скользкая, занесло, закрутило и бах! Водитель? Один! Нет пассажиров! Уже извлекают!
- Прошло уже двадцать минут! Двести двадцатый! Почему не докладываете? Что с водителем?
- Да, блин! Руки были заняты! Реанимацию неотложную делали! Вроде жива!
- Кто жива? Отдышитесь сперва, потом отвечайте! Водитель пьян? Запах не заметили?
- Нет! Не пьяная она совсем! Заплаканная да! Все лицо в туши! Ага! Приложилась о руль изрядно! Подушка? Сработала, конечно! Ага! Ещё хуже с подушкой! Ребра? Сломала два или три! Это так, на вскидку! Разрыв селезёнки? Возможно! Готовьте операционную. Мы уже едем!
- Документы у нее хоть с собой? Какая она из себя? Как записывать?
- Да! Паспорт. Права! Булгарина Вероника Викторовна! Блин! Красивая какая! Загляденье! Ну и красавица же!
***
Когда Вероника пришла в себя, ей было очень больно! Болели ноги, болел живот, болели сломанные ребра. Сверху бил резкий, холодный, ослепительный свет. Она попробовала повернуться на бок, но не смогла: она была крепко зафиксирована в положении на спине. Что-то пластмассовое торчало у нее во рту и из-за этого все время тошнило. А ещё она была голая. Совсем. Это ощущение собственной наготы и абсолютной беззащитности беспокоило сейчас Веронику больше всего. Она представила себя раздетым манекеном в витрине магазина на людном улице, манекена, на который все машинально поднимают глаза и смотрят в секундном замешательстве на стройные ноги и грудь, а потом переводят взгляд на глянцевый пластиковый лобок Вот сейчас кто-то стоит там, за стеной этого противного света, и таращится на нее голую. Потом, будто кто-то извне нажал кнопку на пульте и включил звук. Веронике звук совсем не понравился: сухой, хлюпающий звук поднимающегося и опускающегося поршня: шииии-фуууу, шииии-фуууу. Потом раздался голос: голос был мужским и звучал словно из-за трёхметрового слоя ваты:
- Ну что? Что ты предлагаешь делать?
- Побилась девочка изрядно! – второй голос звучал также глухо, но принадлежал он мужчине, которым был сильно старше первого, - надо ее собирать. Придётся вводить в искусственную кому.
- Сейчас рассчитаю наркоз, и введем, - деловито ответил молодой, как она могла понять, анестезиолог, - взвешивали?
- Взвешивали, - ответил женской голос, - пятьдесят четыре килограмма в вашей красавице!
- Что? И правда красивая? – в голосе анестезиолога послышалась живая заинтересованность.
- Правда, - ответила женщина,- а что вы на меня так смотрите?
- Если женщина говорит про другую женщину, что она красива, значит она нереально красива! –добродушно рассмеялся пожилой доктор. Что-то заслонило источник яркого света:
- Так! – сказал голос молодого врача, - иди ко мне, моя девочка! Что ж ты такая чумазая? Дай тампон со спиртом, Пална! Вот так! Помоем твое личико! И здесь! Вся в туши! Даже на грудь эта тушь попала! Протрем спиртиком! Что, маска давит? Потерпи! Какая же ты красавица!
Сознание Вероники поплыло куда-то в черную воронку, словно вода в дырку на полу душа...

***
Вокзал жил своей, на первый взгляд сумбурной, но, тем не менее, вполне логичной и упорядоченной жизнью: приходили и уходили поезда, приезжающие пестрой массой, с сумками и чемоданами, детьми и домашними животными, спешили в метро. Уезжающие были другими, и их можно было разделить на два типа: одни, с огромными от страха глазами, бегали туда и сюда, путались в вещах и выходах, и ужасно волновались. Другие не торопились, шли степенно и размеренно, точно зная куда и во сколько они должны прибыть. Еще на вокзале были носильщики со странными, будто сошедшими с гравюр позапрошлого века тележками, набитыми неизвестно откуда взявшимися чемоданами. Ведь всем известно, что каждый садится в поезд с одной, максимум двумя сумками. Откуда берутся тележки, перегруженные кладью, неизвестно. Так же на вокзале были продавцы разношёрстных ларьков и кафе, в которых продавался дежурный набор из кофе, шаурмы   и утренних газет. Эти продавцы либо совсем не общались, либо пытались наговориться с попавшейся в их лапы жертвой на три года вперёд. Середины у этого контингента обитателей вокзала не существовало…
Вероника долго и бесцельно блуждала среди вокзальной толпы, заходила в кафе и магазинчики, в одном она даже выпила горький, невыносимо черный и пахнущий свежим цикорием, кофе. Она все пыталась понять: зачем она здесь и как сюда попала? Сначала она пыталась задавать вопросы прохожим, даже подошла к высокому статному полицейскому в черной отлаженной форме и с погонами сержанта:
- Подскажите, - начала она, и поняла, что сформулировать свой вопрос не в состоянии, потому что он показался ей чересчур нелепым. Вот представьте - подходит к вам девушка и спрашивает : «Зачем я здесь?» Что ей ответить? Вероника осеклась и махнула рукой. Полицейский посмотрел на нее сверху вниз, но потом его внимание привлекла стайка подростков, перелезающая через забор на пригородную платформу, и он пошел в сторону нарушителей широкими быстрыми шагами. Вероника растерянно остановилась. Что ей делать дальше? В этот самый момент, когда она уже отчаялась понять смысл происходящего, кто-то мягко взял ее за руку. Вероника инстинктивно попыталась освободить руку, но тот, кто ее поймал, держал крепко:
- Ну что ты рвешься, глупенькая, - тихий, хриплый, и почему-то показавшийся Веронике очень добрым, голос перекрыл шум вокзала и гул толпы, - наконец то я тебя нашел!
- Кто вы? – Вероника обернулась на голос и увидела пожилого человека в форме носильщика, сидевшего на синей, исцарапанный за долгие годы службы, тележке.
- Я? Носильщик! Разве не видишь? Меня зовут Николай!
- Мне не нужен носильщик! У меня только маленькая сумочка и все! Простите! Вы ошиблись, - выпалила скороговоркой Вероника и уже сделала шаг, чтобы уйти, но носильщик вдруг сказал:
- Ты же хотела узнать, зачем ты здесь, Вероника! Кто же тебе это скажет, кроме меня?
- Кто вы?  - колени Вероники вдруг на мгновение ослабли и она плюхнулись своей бесценной титулованной попой на ободранную вокзальную тележку, - кто вы, черт возьми!
- Я? Носильщик! Разве не видишь? Меня зовут Николай! – повторил носильщик слово в слово свою же реплику, и Вероника вдруг поняла, что он говорит ее много раз на дню много лет подряд.
- Ладно! – сказала Вероника и встала на ноги. Резко, даже немного раздражённо, одернула юбку своего черного короткого облегающего платья, - итак, носильщик Николай, зачем я здесь?
- Понятно зачем, -  небритые щеки носильщика Николая поднялись вверх в широкой улыбке, - конечно, чтобы на поезд сесть! Зачем ещё приходят на вокзал?
- Какой поезд? – огорошено спросила Вероника, - я никуда не собираюсь ехать!
- Тебе то, - носильщик вынул из кармана засаленную записную книжку, послюнявил указательный палец, пролистал страницы, потом заглянул внутрь и, подслеповато щурясь, начал что-то искать тем же самым пальцем  в списке на открытой странице, - тебе то на тридцать второй, вагон десять.
- Куда мне ехать? - совсем тихо спросила Вероника.
- Просто подойди к десятому вагону и предъяви паспорт. Тебе там все скажут, - Николай почесал красный, похожий на картошку из супермаркета, нос и добавил, - а ехать до конечной!
Женский голос над головой вдруг объявил: « Скорый поезд номер тридцать два подаётся на пятый путь! Нумерация вагонов с головы состава!»
- Поезд твой подают, девочка! Полчаса осталось до отправления! Иди уже!
- Спасибо, Николай, - Вероника неожиданно для себя подошла и поцеловала старика в седую макушку, - я пойду?
- Иди, - ответил Николай, не вставая с тележки, - иди, моя хорошая!
***
В купе было сумрачно и пусто. Вероника забеспокоилась, как она будет спать, если придут другие пассажиры: у нее не бы было ничего, кроме маленького платья и обычного нижнего белья. Ее полка была снизу по ходу поезда, поэтому Вероника села в уголок и стала ждать отправления. По коридору кто-то ходил, и в полуоткрытую дверь купе залетали приглушённые разговоры и звуки шагов. Потом заиграла музыка, и приятный женский голос начальника поезда объявил, что до отправления поезда осталось пять минут, что провожающих просят выйти из вагонов, а отъезжающих – проверить свои вещи. Вероника машинально полезла в сумочку и обнаружила там, кроме паспорта, патрон красной помады, тени и тушь, упаковку влажных салфеток, пачку тонких дамских сигарет и неведомо откуда взявшуюся пачку презервативов. Вероника пожала плечами и, отставив сумку, решила также тщательно обследовать купе. В купе обнаружились тапочки, полотенце, вода и зубная щётка с пастой, а ещё фирменный пакет сухим пайком, что очень обрадовало Веронику. Она снова залезла в свой уголок, поджала ноги к груди, накрыла их одеялом и повернулась лицом к двери купе. Поезд качнулся и поехал. Он полз, виляя хвостом по стрелкам, за окном плыли платформа и станционные здания, лица и фигуры людей. Стучали на стыках колеса. Тихо шуршат кондиционер. Вероника нашла в сумочке телефон, но тот оказался совсем разряженным, так что узнать время отправления и место, где сейчас находился поезд не представлялось возможным. Зато нашлась зарядка. Вероника подключила гаджет к розетке, поправила платье и прическу и вышла в вагонный коридор. Из своей прошлой жизни она помнила, что обычно целый час после отправления по этому коридору бродит всевозможная публика: кто-то идёт в туалет переодеться, кому-то нужен вагон-ресторан, бегают дети, в общем, идёт обычная жизнь в пути. Сегодня в коридоре было пусто и гулко тихо. Из купе в начале вагона вышла молоденькая проводница в серой униформе с красными вставками и пошла через весь вагон к Веронике. Билеты у Вероники были электронными и сдавать ей ничего не пришлось:
- Девушка! – Вероника заглянула проводнице в ее синие глаза, - где здесь можно покурить?
- Нигде, - железным тоном ответила та, а потом добавила в полголоса и гораздо мягче, - на переходной площадке можно. Только тихонечко…Ой! Забыла! Завтрак у вас оплачен!
Покурив в одиночестве на тряской железной площадке, Вероника вернулась в купе, закрыла дверь на замок, сняла платье, легла и, плотно закутавшись в одеяло, крепко заснула…
***
Опять боль: острая, невыносимая. Бьёт в виски струями горячей крови прямо из аорты. Боль играет, пульсирует, поднимается вверх в ревущем фортиссимо, а затем падает и затихает в чуть слышном пьяно. Потом бьют незримые литавры, разгоняются частой дробью малые барабаны, и тема повторяется снова! В глазах кровавая пелена! Но вот, застыв на мгновение на самой острой вершине, на самой высокой, почти на грани слышимости человеческими ушами, ноте, боль срывается в пропасть и летит, набирая темп все ниже и ниже, пока последняя басовая нота последней субконтрабасовой октавы не прозвучит сдавленно, и боль не поглотит черная бархатная тишина. Боли нет. Вероника, измученная и нагая, лежит под тонкой бязью простыни и часто дышит через твердую, обдирающую горло кислородную маску. Медсестра испуганными глазами смотрит на нее, сжимая бескровными от напряжения пальцами белый цилиндр шприца. Вероника смотрит на нее и понимает, что сейчас здесь происходило что-то очень страшное. Происходило с ней. С Вероникой. Холодный пот течет тонкой струйкой со лба. Как неприятно! Остановить ее нечем, и противная капля затекает в правый глаз, который тут же начинает щипать. Медсестра смотрит участливо и с запоздалой заботой вытирает Веронике лоб стерильным марлевым тампоном:
- Потерпи, милая, - говорит она негромко, и в ее голосе звучит почти материнская нежность, - прозевали мы обезболивающее, прости. Сейчас полегчает.
Палата плывет, и Вероника чувствует будто она сейчас, как в детстве, летит на качелях куда-то ввысь. Она нагая и лёгкая, как пух одуванчика! Она дует и летит, летит вверх, к яркому майскому солнцу, над изумрудно-зеленой травой весны, к невообразимо синему небу…
***
Вероника проснулась от того, что в окно купе светило летнее, невообразимо яркое солнце. По стенам бегали озорные солнечные блики, а чай в прозрачном граненом стакана на столе искрился словно дорогой коньяк. Вероника встала и, прикрывая рукой голую грудь, подошла босыми ногами к столу. За окном она увидела какие-то пологие холмы, покрытые яркой сочной травой. Где это она? Когда успела закончится промозглая зима и начаться такое прекрасное лето? К черту вопросы! Теперь Вероника не станет ничему удивляться! В дверь постучали. Вероника схватила простыню и завернулись в нее по грудь. Смело подошла к двери и открыла замок. На пороге стояла вчерашняя проводница с подносом:
- Доброе утро, - проводница с любопытством смотрела на пассажирку, - я принесла завтрак. Ой! Что же вы вчера не попросили халат? Он входит в стоимость вашего билета.
- Да! Несите скорее ваш халат! Я уже изнервничалась без одежды!
- Может быть вы сперва примете душ? – осведомилась проводница.
- Конечно! Скажите, пожалуйста, а когда мы приедем на конечную станцию?
- Поезд прибывает завтра в десять сорок, - прощебетала проводница и ушла за халатом.
***
Халат позволил снять и постирать, наконец, вчерашнее белье. Вероника мылась в поезде впервые, поэтому ощущения от вагонного душа за белой пластиковой шторкой были для нее чем-то новым и необычным. Но ее тело воспринимало это по-своему: оно с благодарностью и с почти интимным наслаждением отзывалось на прикосновение мягких теплых водяных струек. Вода стекала плавно и почти бесшумно: по волосам, плечам, бокам и бёдрам, по белой пластиковой шторке вниз. Вагон качался. Стучали колеса. Это почти гипнотическое настроение совершила только одна мысль: пока она принимала душ, в туалет за тонкой стенкой никто не разу не зашёл. И это могло означать только одно – они с проводницей в вагоне одни. Проходя по коридору к себе, она с интересом и уже без всякой скромности заглядывала в щели дверей других купе. В вагоне действительно было пусто. Завтрак на столике в ее купе был ещё совсем теплым, чай в стакане с мельхиоровым подстаканником, как это всегда бывает в поездах, крепким и вкусным, и Вероника, съела все полулёжа на полке и наблюдая, как солнечный зайчик качается из стороны в сторону на противоположной стене. Поев, она взяла сигареты и, бесшумно ступая синими вагонными тапочками, побежала на цыпочках в свою укромную курилку между вагонами. Едва она успела затянуться в первый раз, ручка двери другого вагона зашевелилась и, к ужасу Вероники, так же, как она, крадучись и спиной вперёд на переходную площадку втиснуться мужчина. Вдруг стало жутко тесно и Вероника оценку, отшатнулась к своей двери:
- Вы куда? – спросила она, - тесно тут. Вдвоём не поместимся!
- Ничего, поместимся! – мужчина развернулся к ней лицом, - зажигалка у вас есть?
- Есть, - ответила Вероника и протянула мужчине зажигалку. Поезд качнула и Веронику инерцией вагона бросило на него. Он посмел ее и, подержав мгновение, поставил на место, потом взял зажигалку и закурил:
- Леонид! – сказал он после паузы, - а вы, как я понимаю, так же как и я, нарушаете правила проезда?
- Здесь больше негде курить, - сказала Вероника тихо, потом добавила - и не с кем.
- Можем пойти ко мне, - сказал Леонид, - вдвоем веселее…
- Нет! Лучше давайте ко мне! Я там уже привыкла…
Они долго о чем-то разговаривали в ее купе, смеялись, бегали тайком курить и как-то незаметно для себя первый раз обнялись на своей площадке над звенящими внизу рельсами. В другое время Вероника никогда бы не позволила такого ни себе, ни мужчине, но все тут было странно, запутано, почти сказочно, и она отдалась потоку своих чувств и течению событий. Всю дорогу до ее купе они целовались. А в купе она толкнула его обеими руками на нижнюю полку, расстегнула халат и просто вышла из него в его объятья…
Леонид выходил раньше. На низкой платформе маленькой станции, куда они спустились по лестнице из тамбура, она – в халате с сигаретой, а он с дорожной сумкой, не было никого. Закатное солнце догорали красным на западе, за широкими полями, которые уже подвернулось синей дымкой ранних сумерек.
- Прощай, - сказал он и погладил ее по щеке.
- Прощай, - чуть слышно ответила она и прижала его руку своей ладонью, задержав на мгновение ее движение, потом отпустила, - иди!
- Мне говорили, что меня обязательно будет здесь ждать, - он осекся, посмотрел ей в глаза и протянул руки для прощальных объятий.
Она шагнула к нему, прижалась крепко, нашла губами его губы и застыла в крепком и долгом прощальном поцелуе. Потом отвела голову, посмотрела через его плечо и увидела человеческую фигуру, которая шла вдоль поезда в их сторону:
- Кажется, это за тобой! – она развела его руки и сделала шаг назад, - иди, Леонид!
Он обернулся, вскрикнул и побежал в сторону приближающейся фигуры. Вероника стояла и смотрела ему вслед, пока не погасла сигарета, пока проводница не позвала ее назад в вагон.
***

Поезд медленно втягивался под крытую арку вокзала.  Снова по платформе ходили люди. Снова хвост поезда вилял на стрелках и колеса звенели на стыках. Потом поезд остановился. Вероника взяла со стола сумочку, одернула чёрное платье и пошла к выходу:
- Всего доброго! -  сказала молоденькая проводница в дверях тамбура и выпустила Веронику полумрак вокзала.
- До свидания, - ответила Вероника, - спасибо за халат!
- Ой, да не за что! – покраснела вдруг проводница, - я просто подумала, как сложно женщине в дороге с одной сменой вещей! Врагу не пожелаешь! Ой! Кажется, это за вами!
Проводница показала пальцем куда-то за спину Вероники. Та обернулась и увидела маму. Мама стояла на перроне седая сухенькая и в тёмно-синем платье. Точно такая, какой Вероника ее помнила. Такой, какой мама была при жизни. В одной руке мама держала красную матерчатую сумку, такую, с какими ходили в магазин когда-то давно и которые давно уже вышли из моды. Другой рукой она держала за руку белокурого мальчика трёх или четырех лет, который как-то не по-детски спокойно и прямо стоял с ней рядом. Вероника зажала рот руками, чтобы не закричать, и беспомощно посмотрела на проводницу:
- Не бойтесь, - спокойно сказала молоденькая проводница, - идите! Они вас ждут! Здесь всегда всех ждут!
И Вероника пошла: ноги не слушались, в горле застыл противный сухой комок, а слезы, слезы сами текли и не хотели останавливаться. Вероника подошла и встала напротив мамы и мальчика:
- Здравствуй, мама! – голос был чужой, деревянный, а фраза глупая, ведь как можно желать здоровья тому, кого давно нет в живых.
- Здравствуй, доченька, - рука мамы потянулась к ней и провела по щеке. Вероника почувствовала, что мамина рука теплая и шероховатая, а ещё она мелко-мелко дрожит, - вот и ты.
- И давно Вы меня ждёте? – спросила Вероника первое, что пришло в голову, хотя вопросов у нее было сейчас видимо невидимо.
- Мы каждый день тебя здесь ждём, - ответила мама, - и все ждут. Все ждут своих.
- Почему же никого не вижу? – удивилась Вероника, - ведь здесь должна быть толпа людей!
- Ты видишь только нас, потому, что мы – твои, а ты  - наша, - сказала мама.
Мальчик вдруг спросил:
- Бабушка, а можно мне поиграть в машину?
- Садись на скамейку, Стасик, и играй, - мальчик сел на стоящую рядом скамейку, мама достала из матерчатой сумки игрушку, и Стасик поехал, урча по гладкой лакированной поверхности.
- Стасик, - повторила Вероника, - я так хотела назвать своего сына, если бы…
- Это и есть твой сын, доченька! Я ждала тебя и растила его для тебя…Поэтому ты его видишь…
Рыдания снова сдавили Веронике горло. Чтобы не упасть, она сделала шаг в сторону, нащупала скамейку и села резко, не разбирая куда и даже не оправив юбку. Закрыла глаза руками и заревела, горько и искренне, как в детстве. И ревела, пока не кончились слезы. Кто-то потянул ее за рукав. Она обернулась. Мальчик, с серьезными, почти взрослыми глазами протянул ей свою машинку:
- Поиграй со мной, тетя!
- С кем же ты обычно играешь!
- С бабушкой. Или с ребятами. А когда приедет мама, буду играть с мамой.
- А где сейчас твоя мама?
- Мама уехала. Так бабушка говорит.
- А еще что говорит твоя бабушка?
- Бабушка говорит, что мама обязательно вернётся.
Вероника взяла в руки красную, с маленькими рыжими пятнами ржавчины, машину. Загудела гулко и стала толкать игрушку по скамейке. Мальчик стоял неподвижно и смотрел огромными взрослыми глазами за тем, что она делает. Потом вдруг просто и неожиданно спросил:
- Тетя! А ты не моя мама?
Слезы сами потекли у Вероники из глаз. Она хотела что-то ответить, но вдруг над головой ожил жестяной вокзальный репродуктор:
- Вероника Булгарина! Вас ожидают у справочного бюро! Вероника Булгарина! Вероника! Вероника! Очнись Вероника! Срочно в реанимацию!
Вероника посмотрела на маму. Та стояла, прижав руки к груди, и, не отрываясь, смотрела на нее.
- Что это, мама? Куда меня зовут?
- Тебя зовут назад, доченька!
- Мне нужно идти? Обязательно?
- Это твой выбор. Если хочешь идти - иди. А хочешь - оставайся.
Вероника сделала шаг, наклонилась и подняла мальчика на руки. Поправила его светлые кудряшки. Улыбнулась тихой ласковой улыбкой:
- Я останусь! Можно?
***
- Надо же! Красивая какая!
- Да! Это ее ещё в аварии покалечило! Какая же она здоровая была?!
- Давно она здесь лежит? Вот что за люди? Такая красавица, а забрать некому! Ни мужа, ни родителей, ни детей! Бедная баба!
- Что ты каждый раз за них беспокоишься? Никого ещё наверху не оставили, всех в землю закопали!
- Ей сейчас даже это не нужно! Смотри, как улыбается! Счастлива она там...   

©Кашира-Балаклава; июль-август 2019