Мужайся, Артемий

Конец лета 362 года от Рождества Христова. Антиохия, утопающая в зное и тревожном ожидании, была подобна раскаленным углям, на которые пролили масла. Император-философ, император-отступник Юлиан, вознамерившийся повернуть вспять реку времени и вернуть империю в лоно древних богов, устроил свою ставку в этом городе. И здесь, в самом его сердце, по его приказу истязали двух епископов, чья вера оказалась крепче железа и огня.

Именно в этот час в город вошел он – Артемий. Не как проситель или беглец, но как буря. Его знали все – прославленный военачальник, герой битв, любимец великого Константина, наместник Египта, чья длань была столь же тверда в управлении, как и в сражении. Седина в его волосах говорила не о старости, а о закаленной мудрости, а шрамы на теле – летописи отваги. Он видел, как легионы обращались в бегство, но не видел, чтобы истина отступала перед ложью.

И он пошел туда, где на троне, облеченный в пурпур, восседал тот, кто променял наследие Христа на дым олимпийских жертвенников. И при всем народе, при замершей в ужасе страже, голос Артемия, привычный командовать на поле брани, прогремел, разрывая лицемерную тишину:

– Доколе же, Юлиан, будешь ты преследовать последователей Истинного Бога? Доколе будешь упиваться кровью невинных, служа идолам, глухим и немым? Нечестивец! Ты губишь и себя, и тех, кто идет за тобой!

Слова эти повисли в воздухе, словно удары молота по наковальне. Гнев Отступника был страшен. Пурпурная тога на его плечах затрепетала. Взгляд, привыкший к лести, высек искры бешенства. Так начался крестный путь воина Христова.

Его бросили в темницу, но не как узника, а как добычу, которую следовало сломить, прежде чем убить. Железные когти пыток впивались в его плоть, ломали кости, но не могли сломить дух. В смрадной каменной яме, где боль была единственным воздухом, он лежал, истерзанный, и шептал молитвы. И тогда тьма расступилась.

Явился Сам Он – Христос, Царь Небесный, в сиянии славы, перед Которым померкли бы все солнца мира. Ангелы, словно стражи неземного воинства, окружали Его.

«Мужайся, Артемий! Я с тобой и избавлю тебя от всякой боли, какую причинили тебе мучители, и уже готовлю тебе венец славы. Ибо как ты исповедал Меня пред людьми, на земле, так и Я исповедую тебя пред Отцем Моим Небесным. Итак, будь мужествен и радуйся – ты будешь со Мною в Моем Царстве».

Слова Господа стали бальзамом, который исцелил все раны, утолил всю боль. Темница наполнилась светом, а сердце воина – ликованием. Он был готов.

Наутро его вновь привели к Юлиану. Император, с лицом, искаженным ненавистью и недоумением – как этот человек еще жив и стоит на ногах? – потребовал:

– Принеси жертву богам! Признай их могущество!

Но Артемий, глядя на него взглядом, в котором уже не было земной боли, а лишь небесная уверенность, ответил не отречением, а пророчеством:

– Скоро, Юлиан, ты сам получишь возмездие за пролитую тобою кровь христиан. Справедливая кара настигнет тебя.

Эти слова стали последней каплей. Ярость Отступника не знала границ. Пытки стали еще лютее, но они были подобны ударам по алмазу – не могли ничего сделать, лишь отскакивали, не оставляя следа. И тогда сверкнул меч палача. Честная глава великомученика Артемия скатилась на окровавленные камни. Земной путь воина завершился. Небесный – только начался.

А пророчество его не замедлило сбыться. Вскоре Юлиан, ведя свое войско через знойные пустыни против персов, поверил старому предателю, что завел его легионы в гибельную ловушку. В смятении битвы, под крики умирающих от жажды солдат, невидимая рука, незримое копье настигло самого императора. Смертельно раненный, он понял всё. И последним его предсмертным стоном, вырвавшимся из самой глубины проигравшей души, было признание: «Ты победил, Галилеянин!».

И когда тело Отступника остывало в пыльной пустыне, честные мощи святого великомученика Артемия, с почестями подобающими герою и святому, были перенесены из Антиохии в новый Рим – Константинополь. Так воин земной империи обрел вечное гражданство в Царстве Небесном, а его имя навсегда осталось в памяти Церкви как симод несокрушимой веры и мужества, равного которому не знали даже самые грозные легионы.