Имя

Как читатель — я в восторге и слегка оскорблён: стихотворение называется «Имя», а ощущается как анкета в паспортном столе Вселенной, заполненная от руки дрожащим голосом, который одновременно смеётся и задыхается.

Первое, что цепляет — этот нарочито простой, почти бытовой крючок: «Назови ещё раз имя своё — я всё никак не могу вспомнить». И вот ты уже не читатель, а человек, которого ловко берут за рукав в толпе: “Постой, ты кто?”. Причём “кто” здесь не про ФИО, а про тот самый внутренний паспорт, где графы “правый/левый”, “социофоб/любитель джаза”, “жертва/обидчик” заполняются сами собой — обществом, страхом, случайностью, эмиграцией, выгоранием.

Ирония (в хорошем смысле) в том, что текст притворяется разговором “о имени”, но на деле это тонкая диверсия против ярлыков. Автор берёт все наши любимые наклейки — “безработный”, “лишний мусор”, “потенциальный самоубийца”, “подозреваемый-изгой” — и выкладывает на стол так буднично, будто это не судьбы, а ассортимент супермаркета. Становится даже смешно — и тут же стыдно, потому что смех застревает “комом в горле” ровно как в первой строфе: приём замыкается.

Отдельно прекрасна эта нервная, почти паническая перечислительная музыка: стих то превращается в радиоперекличку диагнозов и ролей, то снова становится очень личным: «Я сгорел от чувства неполноценности… эмигрировал — стал рабочим-мигрантом». Тут особенно хорошо слышно: это не поза и не “социальная тема для галочки”, а опыт, который не нуждается в красивостях — он просто стоит в тексте, как шрам.

А финальный разворот — вообще удача:
«В нас заключена больше, чем одна душа:
Другая… и та, что позволяем мы увидеть.»
Вот здесь стих внезапно становится не манифестом и не исповедью, а тихим объяснением, почему мы так путаемся в именах: потому что “имя” — это попытка приклеить один ярлык на существо, которое вечно меняется и ещё скрывает половину себя “для безопасности”.

Если придираться (как читатель, который “любит и ворчит”): местами текст чуть перегружен каталогом типажей — хочется воздуха, пауз, чтобы некоторые вопросы звучали не списком, а ударом. Но, честно, именно эта перегрузка здесь работает как художественный смысл: мир и правда наваливает на человека слишком много определений, пока тот не начинает путать даже собственное имя.

Итог: стихотворение делает редкую штуку — утешает без сиропа. Оно говорит: “да, тебя назовут как угодно; да, тебя будут сортировать; да, ты сам себя потеряешь” — и всё равно оставляет с простым, упрямым выводом: поступки громче бирок, делай что любишь и не бойся отказа.

В общем, текст одновременно гладит по голове и щёлкает по носу. А это, как ни крути, честная литература.

Жалнин Александр   11.01.2026 11:09   •   Заявить о нарушении