Тлен

В тёмной комнате жилищной - всё от радости мертво.
Стены чёрно-синего покрова болеют язвой старины.
Беззубый стол, разъеден сыростью отчизны,
на теле мягком у него стоит овально-винное клеймо.
Стакан гранёный, но поникший, отражает иконописное лицо -
его закрыли под замок, в острог подрамочных частей.
И с каждым годом цвет скудней, и кожа лаковая рвётся,
но взгляд всё тот же, что вчера - грустно провожающий блик солнца.

Газеты жёлтые, больные, с погибшим фельетоновским мирком.
Слезливый потолок каскадом давит на виски.
Горчичная кровать стоит с глубоким рвом под головой,
а ров горящий всё жрёт и жрёт - не даёт проснуться,
сжимая голову в тиски.
Свечи холодно застыли, стесняясь показать всем свой божественный фитиль.
Партийный съезд сошёлся на тарелке - там все танцуют, лебезят.
Апельсины и лимоны проели деловитые чины,
и с осанкой тонкою сидят.

Окунувшись в тёмный таз, я слышу звуки макрокосмоса вокруг.
Студёная вода подсматривает в уши, видя там оголённые холмы.
В пещеры носа заливается речушка Гераклита,
и в скором времени, ранимый мой, разрушится сундук.
Дух с каждым мигом выходит из меня,
как чрево матери рождая страшные умы.
Храмы рушатся внутри, деревня тает,
стены крошатся в труху - башни полны темноты.

Но слышно - где-то там, вдали, крики радости ребёнка.
Хор цыганских девушек сливается со звенящими браслетами.
Звуки древних деревянных колесниц скрипят
бьют о землю чёрными жгутами.
Миндальный голос молодой шепчет страстную любовь шекспировским стихом.
Барабанный спор толстухи чёрной, в золоте облитой,
с рыбаком кряхтящим за углом.
Колокол литой заявляет о себе, всё ближе подходя ко мне,
грея тело бронзовым теплом.

Шума слишком много - это так невыносимо,
так невыносимо шумно жить: колко, больно, нелегко.
Вынув голову горящую из таза, я осмотрелся вмиг -
вокруг, по-римски, всё мертво.
Всё тот же вид, окно побитое,
большое иконописное лицо грустно смотрит на него.
Всё тихо, мягко и тепло.
Сырость, запах гнили, диван пролежанный.
Бутыли водки Эпикура всё так же возле батареи лежат - полные, в тепле.
Ты никому не нужен, никто не вспомнит о тебе.
Выпей и ложись в кровать, отдайся мягкой темноте.

Ужас вновь меня накрыл - я оглох, слышу только сам себя.
Неужели было так всегда? Всегда ли слышал только я - себя?
Взяв последнее пальто болотного оттенка,
шляпу барда на лоб дрожащий нацепив,
сорвав картину со стены, я положил её под сердце -
пусть она ослепнет в этот миг, чем видит то, что вижу я.
От хлопнув дверь, я побежал сквозь лабиринты тёмные, родные -
и нету нити Ариадны у меня внутри,
забыл и бросил вопреки.
Пора бежать, подумал я,
пора бежать туда, где громко, с криком можно умереть -
где нужен ты хотя бы смерти,
где можно быть, а не казаться,
где не нужно быть самим в себе.