Вечерние страдания

Я пиццы слопала кусок,
теперь лежу, смотрю,
а из угла наискосок
паучий серый крюк
свисает нагло под таким
затейливым углом,
что пылесос не сладит с ним,
гудя:"На штурм, на слом!"
Поспешность, право, ни к чему.
Он зря старается.
На пальцах объясню ему,
что не дотянется.
Да, веник тоже не у дел.
Идеи множатся.
 — Какой же горестный удел
моим художествам,
попыткам отыскать в себе
где грань добра и зла –
крах в пылесосовой трубе
ты приготовила.
Воздевши очи к потолку
(все восемь, все в слезах):
 — Где состраданье к пауку?
Увы, увы и ах....
Заламывая восемь ног
на головогруди,
паук рыдает: — Как я мог
сюда, в твой дом, прийти?
Жестокая, взгляни окрест,
кто и в каком дому́
творит и параллельно ест
гонимых всюду мух?
На чудо-полотно взгляни,
последний мой шедевр:
уто́к и долевая нить
натянуты как нерв....
 — Ага, сплошные узелки,
и вся заштопана.
Я к силе тяжести, прикинь,
плюс пиццу слопала.
Вот где и вкус, и буря чувств,
и узы тяжести.
Всё,  не ори! Я спать хочу,
а не углы мести.
Давай в свой уголок ползи,
плети безвкусицу.
А он довольный, паразит,
всё ниже крутится,
ржёт и над носом у меня
висит, качается.
И я почти повержена.
Чтоб не терять лица,
 — Мне дорог мой — скажу — покой! 
Взгляну ехидно так:
 – Авось не каракурт какой,
тварь безобидная.
Хоть серый ты, но не волчок.

Ох, баю-баиньки...
Ну хоть бы кто-то уволок
под кустик бабоньку!