Два Шага в Саду

Жила-была Аня. В её светлой келье,
Что звалась по-простому «комната», мир
Был виден в окне. За весёлой капелью
Всегда приходил зеленеющий пир
Весны. А потом увяданья отрада —
Осенний пожар. И зимы серебро.
Она наблюдала из тихого сада,
Что был за стеклом, за игрой «зло-добро»,
Где ветры сражались с листвою упрямой.

Она не ходила. Жестокая хворь
Её приковала к постели. И рамой
Оконной был заперт и смех её, и боль.
Врачи разводили руками, вздыхая,
Мол, сделали всё, что могли. Только ждать.
И Аня ждала, понемногу впуская
В свою душу тихую, злую печаль.
Ей снились дороги, тропинки лесные,
И как она мчится босая к реке.
Но утром лишь ноги, как будто чужие,
Безмолвно лежали в тоскливой руке.

Однажды, когда начинались метели,
К соседям, в их старый, запущенный дом,
Въехал студент. Он играл на виолончели
Так грустно, что стёкла дрожали кругом.
Он тоже был одинок. В этом граде
Холодном и сером он не знал никого.
И музыка стала единственной правдой
И исповедью для него одного.

А Аня, заслышав те звуки впервые,
Притихла. В них было так много всего:
И степи седые, и волны морские,
И чьё-то далёкое, злое «прощай».
Она попросила отца, чтоб поближе
К стене её кресло придвинул. И так
Она каждый вечер сидела, всё ниже
Склоняясь, и слушала. Этот пустяк
Стал главным событием в запертом мире.

И как-то отец, повстречав паренька,
Сказал: «Моя дочь вашим звукам, как лире
Божественной, внемлет. Её так легка
Становится доля». Студент, чьё имя
Простое — Лев, — страшно смутился. И вот,
Он стал приходить. Сквозь метели седые
Он шёл к ней, чтоб вместе встречать Новый год
И просто болтать. Он читал ей романы,
Рассказывал байки про свой институт.
И Аня смеялась! И старые раны
Души затягивались. Пара минут
С ним рядом давали ей больше, чем годы
Лекарств и унылых врачебных бесед.

Он звал её «мой неподвижный цветок».
Она его — «мой музыкант молчаливый».
Он видел в ней силу, а не злой рок.
Она в нём — мелодию, неторопливой
И нежной любви. Он принёс ей весною
Букет подснежников. «Это для вас.
Они, как и вы, под холодной землёю
Копили всю зиму свой жизненный запас».

«Они могут бегать по талым прогалинам,
А я...» — начала она, но осеклась.
«А вы, — он сказал, — в моём сердце оставили
Такой яркий след, что вся прежняя грязь
Обид и печалей исчезла. Вы ходите
В моей душе, Аня. Вы там танцуете».

И в тот вечер он играл ей о вальсе.
О бале, о вихре кружащихся пар.
И Аня закрыла глаза. В лёгком трансе
Она представляла тот сказочный дар —
Кружиться с ним вместе под звуки смычка.
Она так хотела! Так сильно хотела
Почувствовать пол! И её рука
Невольно напряглась. И всё её тело
Наполнилось этой звенящей мечтой.
Она захотела не просто ходить —
Она захотела для этой простой
И нежной души свою душу открыть
В движении, в танце, в объятии смелом.

И что-то случилось. Какой-то зажим,
Что докторам был годами не виден,
Что был не в ногах, а где-то над ним —
В душе, что считала себя в чём-то винной, —
Ослаб. Словно ниточка в старой ткани
Порвалась. И Аня, открывши глаза,
Почувствовала... лёгкое покалывание
В ступнях. И по щеке покатилась слеза.

«Лёва... — шепнула. — Мне кажется... я...»
Она посмотрела на ноги свои.
И, пальцами чуть-чуть, едва шевеля,
Заплакала. «Боже! Они... ожили!»

Он бросил смычок. Он подбежал к ней.
«Анюта, не может быть!» — «Может! Поверь!
Твоя музыка... ты... ты сделал сильней
Меня! Ты открыл мне заржавленную дверь!»

Она, опираясь на ручки у кресла,
Дрожа, попыталась подняться. И он
Подставил ей руки. И тяжесть исчезла.
И первый тот шаг был, как сказочный сон.
Она пошатнулась. Он крепко держал.
Второй. И она уже стояла сама.
Она не бежала, не шла. Её бал
Был в этих двух шагах, что свели всех с ума.

Отец и мать плакали в коридоре.
А Лёва смотрел в её полные счастья
Глаза. И в его восхищённом взоре
Она поняла, что все беды, ненастья
Остались в той комнате, там, за спиной.
А впереди — сад, где они будут вместе
Гулять. И он будет всегда с ней одной.
Её музыкант. И жених. И известие
О чуде любви разнесётся по свету.
Не ноги излечила музыка эта,
А душу, что выбрала снова жить.
И вот они в саду. Том самом, что прежде
Был просто картиной в оконной тюрьме.
Теперь он был полон цветов и надежды,
И шёпота листьев в звенящей кайме
Из солнечных бликов. И Аня стояла
На мягкой траве, не на твёрдом полу.
И эта свобода её опьяняла
И страхом своим призывала во мглу.

Она отпускала ладонь его, Лёвы,
И делала шаг. И качалась, как трость
На сильном ветру. И хваталась за снова
За руку его. «Я боюсь... Эта злость
Бессилия прежнего где-то внутри
Сидит и смеётся, что я упаду».

«Не бойся, — он тихо ей говорил. — Смотри,
Я рядом. Я буду в этом саду
Твоей опорой. Не бойся упасть.
Земля здесь не кафель, а мягкий ковёр.
Падение — это не страшная власть
Болезни, а просто пустой разговор
С землёй. Ты поднимешься. Снова и снова».

Они шли по саду, как учатся жить
Два юных птенца. И каждое слово
Его помогало ей страх победить.
Он вёл её к старой, раскидистой иве,
Что ветви свои до земли опустила.
«Смотри, — говорил он, — в её молчаливой
И мудрой красе есть огромная сила.
Она не боится склоняться к земле,
Чтоб после тянуться всё выше и выше».

Они сели в шатре из зелёных ветвей.
И мир за пределами будто исчез.
«Ты знаешь, — сказала вдруг Аня, — трудней
Всего не ходить. А поверить, что лес
Возможностей новых — не просто мечта.
Что я могу выбрать любую тропинку.
А вдруг я споткнусь? И вся эта черта,
Что мы провели, превратится в пылинку?»

«А помнишь, — ответил он, взяв её руку, —
Как я тебе Баха играл в полутьме?
Там ноты срываются, мчатся по кругу,
И кажется, в этом шальном кутерьме
Гармонии нет. Но потом, в тишине,
Ты слышишь, как каждая нота нашла
Своё место. И в общей большой глубине
Рождается то, ради чего всё и началось.

Твоя жизнь — такая же фуга. Паденья
И взлёты — лишь ноты. Не бойся фальшивить.
Ведь наша с тобою любовь, без сомненья, —
Тот самый аккорд, что поможет всё выжить
И всё одолеть. Я не чудотворец.
Я просто твой слушатель. И твой смычок.
А ты — моя музыка. И мой ларец
С сокровищем». Он прикоснулся к её щеке.

И страх отступил. Не исчез, но подвинулся,
Давая дорогу другому огню.
Она посмотрела на Льва, улыбнулась:
«Ты обещал танец. Я помню. Ценю
Твои обещанья. Так где же оркестр?»

Он встал, поклонился ей, как королеве.
«Мадам, разрешите? Средь этих вот мест
Оркестром нам будет и ветер, и стебель
Травы, что поёт. И биенье сердец».

Он тихо напел ту мелодию вальса,
Что часто играл ей сквозь тонкую стену.
И в этом саду, где их мир создавался,
Они закружились, попав в перемену
Эпох и событий. И Аня смеялась!
Она не боялась. Она танцевала.
И пусть неуклюже немного, но радость
Движенья её целиком наполняла.

Она поняла в этом танце простом,
Что чудо — не в том, что она вновь пошла.
А в том, что есть кто-то, с кем можно потом
Делить эту радость. Чтоб пела душа.
Не ноги её исцелила любовь —
Она подарила ей крылья. И смелость
Лететь, спотыкаясь и падая вновь,
Туда, где их ждала совместная зрелость.
Прошло лето. Осень одела их сад
В задумчивый пурпур и хрупкое злато.
И Аня ходила. Её лёгкий шаг
Стал твёрже, уверенней. Но, как когда-то,
Она выходила лишь в сад. Этот мир
За кованой старой калиткой, манящий
Огнями витрин, словно сказочный пир,
Ей всё ещё виделся клеткой блестящей,
Где тысячи глаз, любопытных и злых,
Следили за каждым движением робким.

«Пойдём в город, Аня, — просил её Лев. —
Там в парке концерт. По брусчатке, по топкой
Листве прогуляемся. Хватит сидеть
В убежище этом. Ты больше не пленница».

«А если... а если я вдруг ослабею?
И все посмотрят... И кто-то осмелится
Сказать: „Посмотрите, калека идёт!“
Я слышала шёпот соседей, я знаю.
Для них я — диковинка. Чудо. Урод,
Который вдруг встал. Я их взглядов не скрою
Ни шалью, ни шляпкой. Я их прочитаю».

«Пусть шепчут, — ответил он, взяв её плечи. —
Их шёпот — лишь ветер в пустых головах.
Неужто слова их твой дух искалечат
Сильнее, чем годы, что были в цепях?
Ты выдержала то, что им и не снилось.
Их мненье — лишь пыль на твоих башмаках.
Прошу, окажи мне великую милость —
Позволь мне развеять твой липнущий страх».

И Аня решилась. Надев своё лучшее платье,
Что сшито для жизни, а не для постели,
Она вышла с ним. И людские объятья
Голдящей толпы их на миг захлестнули.
Машины, реклама, витрины, трамваи...
Всё било по нервам, кричало, звенело.
И Аня, на миг обо всём забывая,
Смотрела вокруг, чуть дыша, оробело.

Но вот она встретила первый тот взгляд —
Пожилая дама с соседнего дома
Смотрела на ноги её. Этот яд
Сомнения старого, злого, знакомого
Проник прямо в сердце. И ноги ослабли.
Колени согнулись. И шаг её стал
Похож на походку беспомощной цапли,
Что бродит в болоте. «Я так и знал...
Что это ошибка», — шептал ей внутренний голос.

Лев это почувствовал. Крепче сжал руку.
«Не слушай. Смотри на меня. Видишь волос
Седой у меня? Это я от испуга
Так быстро старею, что ты меня бросишь
И с юным корнетом сбежишь на край света».

Она улыбнулась: «Опять меня носишь
На крыльях фантазии? Нету корнета.
Есть только скрипач мой, седой от волненья».
И страх чуть отхлынул. Но тут, как на грех,
Какой-то мальчишка с пустым удивленьем
Крикнул: «Мам, смотри! Тётя ходит! Для всех
Она же больная была!» И полдюжины
Голов повернулись. И стало ей душно.
И мир показался ей вражеским, чуждым.

Она замерла. «Я хочу домой, Лёва.
Прости. Я не справлюсь. Я слабая. Снова».

Но он не повёл её к дому. Он встал
Посреди тротуара, где люди спешили.
И громко, чтоб каждый прохожий слыхал,
Сказал: «Вы правы! Вы глаза не закрыли
На чудо! Да, эта прекрасная дама
Годами смотрела на мир из окна.
И сила её духа была так упряма,
Что победила болезнь! И она
Не „ходит“, а учится заново верить,
Что мир — это сад, а не комната с дверью,
Забытой на ключ. И ваш взгляд может мерить
Её как диковинку. Но, к сожаленью,
Вы видите чудо снаружи. А я —
Я вижу его изнутри. В её сердце.
И если б вы слышали, как, не тая
Ни боли, ни страха, оно может греться
Любовью и верой, вы б не глазели,
А молча б дарили аплодисменты».

Он вынул из старого футляра виолончель,
Что нёс на концерт. И средь шума и пыли,
Он сел на ступеньку и заиграл.
Ту самую музыку. Их. Безмятежную.
И люди застыли. И шум замолчал.
И музыка эта, глубокая, нежная,
Окутала Аню, как кокон защитный.

И в звуках её она больше не слышала
Ни шёпота злого, ни фразы обидной.
Она видела только, как небо над крышами
Синело. И видела только глаза
Любимого. И подошла к нему. Ближе.
И встала за спиной. И её слеза
Упала ему на плечо. Но слеза
Не страха, а гордости. И исцеленья
Последнего, главного. В этот момент
Она поняла, что её приключенье
Не в том, чтобы просто ходить. А в умении
Не падать душой под чужой аккомпанемент.

Зима возвратилась. Их сад под покровом
Из чистого снега дремал и молчал.
И в доме, уютном и пахнущем пловом,
Что Лёва готовил, их мир прорастал.
Он стал её мужем. Их скромная свадьба
Была тихим праздником в узком кругу.
И Аня, казалось, забыла усадьбу
Своей прошлой боли на том берегу
Реки забвения. Она не хромала,
Ходила легко, даже бегала к двери,
Когда он с концерта, уставший, бывало,
Входил, чтоб в объятья её окунуться, поверив,
Что счастье — вот здесь. В тишине. Навсегда.

Однажды, в канун Рождества, разбирая
На старом чердаке ненужный ей хлам,
Она натолкнулась, сама замирая,
На ящик сосновый. По пыльным углам
Он был перевязан отцовской тесьмою.
А в нём — её детство. Игрушки, альбом...
И то, что хранилось под этой прямою
И строгой печатью молчанья. Тайком.
Там был её старый дневник. Тот, что до...
И тонкая пачка поблекших конвертов.
Письма от врача, что лечил её. Но...
Не те, что она знала. В свете моментов,
Что вспыхнули в памяти, Аня открыла
Один из конвертов дрожащей рукой.

То было письмо доктора её маме.
И строки, сухие, как пыль на полу,
Безжалостно били её, как бичами:
«...физических травм, что могли бы иглу
Нервного импульса сбить, мы не видим.
Проблема не в теле. Проблема — в уме.
Мы этим диагнозом дочь не обидим,
Но случай её — заточенье в тюрьме,
Построенной страхом. Истерика. Шок.
Её подсознание выбрало клетку,
Чтоб больше не чувствовать боли. Итог —
Психосоматический блок. Очень редко
Такое снимается курсом леченья.
Тут нужен не врач. Тут целитель души
Способен помочь. И большое терпенье.
Вы правду от Ани пока приглушите...»

И Аня читала. И мир её снова
Качнулся, как в тот день, на шумной брусчатке.
Так значит... она не болела? Основа
Её многолетней тюрьмы — в отпечатке
Не травмы, а страха? Она вспоминала
Тот день: лошадь, крики, паденье с седла...
Она не сломала костей. Искалечила
Душа её тело. Она всё смогла
Сама. И построить тюрьму, и разрушить.

И горькая, страшная мысль, как змея,
Вползла в её сердце, чтоб душу удушить:
«А если... и Лёва... вся эта семья...
Всё это — лишь часть врачебного плана?
Что, если отец его просто нанял?
Чтоб он, как актёр, без стыда и обмана,
Сыграл свою роль? И меня „исцелял“?»

Она не спросила. Она замолчала.
И Лёва заметил. В глазах её свет
Померк. И улыбка её истончалась,
И стала похожа на бледный ответ
На незаданный, мучительный, злой
Вопрос. Он терпел. Он ходил за ней тенью.
И как-то под вечер, под снежной фатой,
Что крыла их сад, он прервал то мученье.

«Что с нами случилось, мой тихий цветок?
Ты снова ушла в свою комнату. Только
Теперь она без окон. И одинок
Я стал в нашем доме. Скажи мне, насколько
Велика стена, что меж нами растёт?»

И Аня, не выдержав, вынула письма.
«Вот это! — в слезах прошептала. — Вот тот
Обман, что разрушил все главные смыслы!
Ты знал? Тебе папа мой всё рассказал?
Он нанял тебя, чтоб спасти свою дочку?
Твоя виолончель... твой приход... наш вокзал
Надежды... всё ложь? Поставь уже точку!»

Он взял эти письма. Пробегал глазами.
И долго молчал, глядя в снежную мглу.
А после сказал, и слова, как экзамен,
Звучали, что ставит судьба на кону
Всё то, чем ты жил. «Да. Я знал. Твой отец
Пришёл ко мне в университет. Попросил
Не „сыграть“, а „помочь“. Как юнец,
Что верит в искусство, я думал, что сил
Моей музыки хватит. Я был самонадеян.
Я видел в тебе интересный лишь случай.
Прости. Мой мотив был сперва не лелеян
Любовью. Он был любопытством научным.

Но после... когда я увидел глаза
Твои. Когда слушал твой смех через стену.
Когда понял, что без тебя мне нельзя
Дышать... я забыл про ту первую сцену
В отцовском твоём кабинете. Я просто
Влюбился. Как мальчик. Безумно и честно.
И всё, что случилось потом — с того моста
И до этих слов — было правдой. Не пьесой.
Да, я пришёл как лекарство. Но я
Остался как муж. И люблю тебя, Аня.
Не как пациентку. Как жизнь. Как себя».

Он встал на колени на снег. «В наказанье
Можешь прогнать. Но знай, правда — одна:
Ты исцелила меня от гордыни
И одиночества. И до самого дна
Моя душа — твоя. Отныне и присно».

Она смотрела на него, на снег,
На старые письма в её холодных руках.
И поняла, что неважно, как бег
Начался. Важнее — что в ваших сердцах
Осталось на финише. И она шагнула
К нему. И подняла его с колен.
«Неважно, кто первый струну затронул.
Важно, что музыка наша — не тлен».
И в этот холодный, рождественский вечер,
Среди тишины их уснувшего сада,
Они обрели не прощенье, а встречу
С той правдой, что горше любого яда,
Но чище любой, даже праведной, лжи.

И снова весна. И казалось, что в круге
Времён года счастье их стало константой.
Тот зимний надлом, те слова о подлоге
И правде скрепили их души, как кантом
Сшивают страницы великой поэмы.
Лев стал знаменит. Его виолончель
Звучала со сцены, снимая дилеммы
И боль у людей. А его колыбель
И тихая пристань — была его Аня.

Она расцвела. Не боялась толпы,
Работала в маленькой, старой оранжерее,
Где хрупкие стебли цветочной тропы
Тянулись к теплу. И не было зверя
Сильнее её тихой, ласковой воли.
Они ждали первенца. В доме их смех
Звучал так легко и так часто, что боли
Минувших времён заметал лёгкий снег
Забвенья. Казалось, что чаша их судеб
Наполнена счастьем до самых краёв.

Беда подкралась, как всегда, без прелюдий.
В один из дождливых, туманных деньков
Лев ехал с концерта. Усталый, но светлый.
И грузовик, что летел под уклон...
Удар. Крик тормозов. И осколков заметный
На мокром асфальте стеклянный поклон.

Он выжил. Врачи снова, как и когда-то
С ней, разводили руками. «Он жив.
Но слух... мы не знаем. Удар был чреватый.
Нерв слуховой...» Мир, что был так красив,
Для Льва стал беззвучным. Он впал в тишину.
Не слышал ни голоса плачущей Ани,
Ни шума дождя, ни свою же струну,
Когда он пытался в слепом излиянии
Играть. Но смычок замирал. Как играть,
Когда ты не слышишь, что миру даруешь?

Он заперся в себе. Он не мог принять
Ту правду, в которой ты в бездне кочуешь,
Где нет ни аккордов, ни фуг, ни сонат.
Он стал раздражителен, зол и угрюм.
«Оставь меня, Аня! — кричал он ей знаками. —
Я — сломанный инструмент! Этот трюм
Беззвучия — мой гроб! Под какими мне флагами
Теперь воевать? Я — ничто! Пустота!»

И Аня смотрела в его отчаянье
И видела там, в глубине, как с листа
Прочитав, своё же былое молчание.
Ту комнату. Кресло. И ноги, как плети.
Тот страх. Ту беспомощность. Ту же тюрьму,
Что он для неё разломал. В целом свете
Лишь ей было видно, как больно ему.

Она не ушла. Не заплакала. Молча
Вошла в его комнату, где он сидел,
Смотря в одну точку, как будто по-волчьи
Один, в своей стае глухой. Он хотел
Оттолкнуть её. Но она подошла
И села на пол, у его неподвижных коленей.

Она взяла лист и карандаш. Написала:
«Когда-то ты мне говорил, что падений
Не нужно бояться. Что жизнь — это фуга.
Что ноты бывают фальшивы. Ты помнишь?
Ты был моим слухом, когда от недуга
Моя душа глохла. Ты был моим солнцем.
Теперь моя очередь. Я буду слушать
За нас за двоих. Твоя музыка — здесь, —
Она приложила его ладонь к своему животу. —
Она не в ушах. Она бьётся. И весь
Её новый мир ждёт, когда его папа
Научит его говорить не словами,
А сердцем. Как ты меня учил когда-то».

Он смотрел на неё. И сухими губами
Пытался что-то сказать. Но не мог.
Она взяла его руку и положила
На гриф виолончели. «Твой слог —
Это вибрация. Это та сила,
Что я ощущала сквозь стену. Позволь
Мне стать твоим слухом. Играй не для зала.
Играй для меня. И для той, кто твою боль
Почувствует в танце, что я танцевала
В твоей душе. Играй, Лёва. Играй».

И он взял смычок. И закрыл глаза. Он не слышал.
Но он чувствовал. Как дрожит до окраин
Всего его тела душа, что под крышей
Из дерева пела. Он чувствовал пальцами
Биение струн. Он смотрел на лицо
Своей жены, на её слёзы и улыбку.
И в этом беззвучном, пустом мироздании
Он видел свою музыку. Всю, без ошибки.

Он играл. Не для мира. Он играл для неё.
А она, положив руки на инструмент,
Слушала деревом, полом, чутьём.
И это был самый великий концерт
В их жизни. Концерт, где два сердца смогли
Стать общим смычком, и струной, и душою.
И в тихой комнате, вдали от земли,
Они сотворили гармонию двое.

Прошли годы. Сад их разросся и стал
Немного мудрее, немного тенистей.
Их дом, что так много и видел, и знал,
Наполнился звоном ребячьих затей.
Их дочь, Александра, была непоседой,
С глазами отца и улыбкою мамы.
Она не знала о прошлой их беде,
О шрамах души, о разбитой программе
Судьбы. Для неё мир был прост и лучист.

А Лев... он не слышал. Но он научился
Читать этот мир, как читают свой лист
С листа музыканты. Он заново вжился
В реальность, где музыка — это не звук,
А ритм. Дрожь земли под ногами дочки,
Тепло её смеха, касание рук,
И Анино сердцебиенье у почки
Его плеча. Он писал музыку. В стол.
Не для залов. Для них. Он ловил её в свете,
В движении веток, в том, как произвёл
Свой первый рисунок их ребёнок. И эти
Партитуры без нот были глубже и чище
Всего, что он создал в звенящей эпохе.

Их дочери было лет семь. В тишине
Гостиной стоял инструмент позабытый —
Рояль, на котором когда-то, в окне
Своей прошлой жизни, под пыльной защитой
Молчанья, играла когда-то сама
Маленькая Аня. И вот Александра
Открыла ту крышку. И нотная тьма
Клавиш её позвала. «Мам, а правда,
Что ты не ходила?» — спросила она,
Невинно и прямо, как могут лишь дети.

И Аня присела. «Да, дочка. Была
Такая страница в моём манускрипте.
Я думала, ноги мои не идут.
А оказалось — душа не летела».

«А папа... он слышал?» — «Он слышал тот гуд
Вселенной, что прячется в струнах и в теле
Любого созданья. Он слышал меня
Сквозь стены. И музыка стала мостом».

«А теперь он не слышит...» — сказала, храня
В голосе детскую грусть. «Но зато
Он чувствует, Сашенька. Лучше, чем мы.
Он чувствует музыку в том, как ты дышишь.
Поэтому он и не чувствует тьмы
Беззвучия. Он её видит и пишет».

Девчонка задумалась. Пальчиком робко
Нажала на клавишу. Чистый, простой,
Хрустальный звук «до» полетел через топку
Камина, наполнив весь дом красотой.
Лев, что читал у окна, обернулся.
Он звука не слышал. Но он уловил
Ту лёгкую дрожь, что по полу коснулась
Его ног. Он увидел, как свет зацепил
Движенье руки. И он понял. И тихо
Улыбнулся так, как умел только он.

Аня смотрела на дочь. Та, забыв
Про всё, подбирала простую мелодию.
И вдруг, ощутив материнский порыв,
Она поняла в этой детской рапсодии
Главную мысль. Их история — круг.
Не шрам, что остался, а круг на воде,
Что шире и шире расходится вдруг
От камня, что брошен был в прошлой беде.

Её неподвижность родила его музыку.
Его тишина родила её силу.
Их общая боль, их общая мука
Родила ту жизнь, что сейчас выводила
На клавишах белых свой собственный путь.

Она подошла к мужу, взяла его руку.
«Ты видишь?» — спросила губами. «Ничуть
Не сомневался», — ответил он, муку
Свою превративший в покой. «Это — ты.
Твоё продолженье. Твоя непокорность».

«Нет, — прошептала она. — Это — ты.
Твоя музыка, что обрела себе плотность
И голос. Она не умолкла. Она
Просто сменила свой инструмент. И струна
Теперь — это сердце вот этой девчонки».

Они стояли вдвоём, в стороне,
Смотря, как их дочь, голосисто и звонко,
Играет свой первый мотив в тишине
Их дома, наполненном светом и садом.

И это был финал. Не конец, а итог.
Два шага, что сделаны были когда-то,
Чтоб вырваться из безнадёжных дорог,
Теперь превратились в дорогу куда-то
Вперёд. В ту мелодию, что без конца
Будет звучать в новых шагах их ребёнка,
Соединив тишину и любовь их творца
И матери силу в душе своей тонкой.