Радость моя...

Радость моя,

я устала от букв, текстофонов, дедлайнов,
от попыток пройти сквозь вербальные дебри метафор,
зябко кутаясь в таинство высшей из форм слововластья,
превращаю стихи в погребальный венок эпитафий.

Видя мир аллюзивно, и, может, излишне литотно,
наряжая скелет беспокойного эго-героя,
заполняю бессильем гремящие эхом пустоты,
и, ничуть не жалея, ломаю и комкаю строки.

Я, наверно, останусь размытым пятном на странице,
той причудливой тенью, что прячется в снах междустрочья,
только мысли, как стая, что снова куда-то стремится,
но погоня без цели - могила чужих многоточий...

Знаешь, друг мой невечный, дороги ведь тоже стареют,
а мой старт невозвратен и чем-то похож был на Тартар;
очень трудно достичь безупречного плаванья Грэя,
очень просто сорваться с небесных швартовых канатов.

И хоть ямбом - мой крик, хоть гекзаметром - дело не в этом,
время жизни стремится спастись, обращаясь к звучанью:
так творятся миры, создавая наследие века,
и мне нужно спешить и прийти до разлома причала.

Быть Живым, моя радость, /писала я так в двадцать первом/
есть великая сила и целая веха искусства,
может быть, и не сразу, но опыт рождает нетленность,
надо только нести эту цельность сквозь вещность и скудость.

Я, конечно, как все, успокоюсь в бесчувственном камне
под распятьем строфы, не вместившей безудержность боли,
и, оставшись без света, услышу отчётливо, как Ты,
моя память живая,
вскрываешь собою безмолвье.