Нарын-кала Поэма

Бог построил горы, человек – города.
Так по крайней мере я думал, сравнивая щепетильность  нашего зодчества с неподражательным величием зодчества природы.  Дербентцы судят свой город с большею справедливостью: они говорят, что их город построен чертом.
А. А. Бестужев-Марлинский . 1830 г.


Седые башни, строгие, как скалы, -
Как будто, сблизив белые чалмы,
Творят свою молитву аксакалы.
Крутые стены подпирают высь,
Удерживая солнце над долиной.
Они с хребтами горными срослись
И кажутся застывшей гривой львиной.

Читатель мой, подумать можешь ты,
Что не оправдан пафос мой высокий
И продолженьем сна или мечты
Явились эти выспренние строки.

Но башни, своды, стены, купола-
Не смутный сон, не зыбкое мечтанье.
О древней крепости Нарын-кала -
Неспешное мое повествованье.

В ней каждый камень- вещая строка,
И каждый день - её живая слава.
Там смех и слезы слиты на века,
Как в сказках незабвенного Аява1.

Кто крепость основал ,не зная сам,
Но было все по жребию не ново:
Соленый пот и тяжкий труд- рабам,
Ключ от дворца - наследникам Хосрова.

1 Аяв - древний сказитель.
 
Чтоб прочно уберечься от врагов,
Немало тайн упрятав под землею,
Долину перегородил Хосров
От гор до моря крепрстной стеною.

Ту крепость Физули в стихах воспел,
И под луной,
Не  отрывая взгляда,
Дюма с восторгом на нее глядел
Нонами из гранатового сада. 

Прошли столетья длинной чередой,
Но все осталось близким и знакомым.
И так же чайки кружат над водой
И яростно кричат над волноломом.

Я у ворот стою дубовых- так,
Как будто через них мне дуть неведом.
Идут туристы, убыстряя шаг,
Но я не тороплюсь за ними следом.

Ворота

Пригнув траву, где день-деньской трещат
Незримые кузнечики,
С налета
И нынче ветер, как века назад,
Раскачивает старые   ворота.

Они скрепят, напоминая мне,
Что долгий срок на свете ими прожит.
И чаща бьется сердце в тишина,
И прошлое по-новому тревожит.
 
Я думаю, волнением объят:
Чего не видали ворота эти!
Наверное, в глазах у них стоят
И день и ночь минувшие столетья.

Не раз мне доводилось и на два
Слыхать, как на ветру  скрипят ворота.
Но ржавый скрип сегодня отчего-то
Мне показался гимном торжества.

Стоят они, могучи и упрямы,
Как нарты, побеждавшие всегда,
Хотя на них суровые года
Оставили отметины и шрамы.

Досель они рассказывают нам
Про боль и удаль, мужество и войны,
Чтоб радовались люди мирным дням
И были пращуров своих достойны.

Так пусть всегда и всюду на земле,
Как добрей символ мира и защиты,
В сиянье дня и в полуночной мгле
Ворота будут для людей открыты.

Чтобы, встречая их на всем пути,
Во все века,
Без меры и без счета,
Мог человек, на побоясь, войти
В любые  отворенные ворота!

Родное вспоминаю я седо,
И улицу, и возле поворота
Распахнутые щедро и светло
Высокие, нарядные ворота.

Мальчонку семилетнего, меня
Туда однажды на заре веселой
Мать привела и, словно поманя
Куда-то вдаль,
Сказала:
- Это школа!

Через ворота школьные поднесь
Вхожу и выхожу я неизменно:
Сперва  прилежно я учился здесь,
Потом и сам учил я нашу смену.

Но есть ворота, адовых лютей, -
К бездонной тьме,
К подножью эшафота.
Забыть ли нам, как стерегли людей
Освенцима зловещие ворота?

И у сердец ворота есть свои,
Не просто для сквозного кроветока, -
Для радости, дерзанья и любви
В людской груди отверстие широко.
 
Нет счесть различных на земле ворот,
Манящих, точно к отчему порогу.
Пусть всех, кого за ними счастья ждет
Сама весна благословит в дорогу!

Стою безмолвно рядом со стеной,
И свежий ветер истово,
С налета,
Как сотни лет назад, передо мной
Раскачивает старые ворота.

Разговор с Зейналом

Через ворота те в разгаре дня
Я в крепость захожу...
В веках нетленны,
Здесь ото всюду смотрят на меня
Чертогов ханских сумрачные стены.

И цвет камней то черен, то лилов,
Гарь проступает из-под сдоя пыли,
Как будто стоны страждущих рабов
Когда-то эту крепость опалили.

Где крыши сорваны, где - купола,
Знать на веку досталось ей немало.
И та гроза безжалостной была,
Что столько раз над нею бушевала.

Но у щербатой, в трещинах, стены
Среди камней и козел деревянных
Мне издали   рабочие видны, -
Они сюда приходят   спозаранок.

Крепят раствор,
Часами напролет
Верхушки обновляют   минаретов,
Чтоб стал, как прежде, светлым камень тот,
Что нынче то лилов, то фиолетов.

Кумузным струнам и сродни и в лад
Колеблются лучи, скользят по росам.
Рукой дотронься- струны зазвенят,
Но, видно, не до них каменотесам.

Сред тех, кому искусный труд знаком,
Приметней всех старик в помятой фреске.
Он бьет по камню острым молотком,
Его удары медленны и резки.

Как будто кров себе возводит он!
Чтоб камень не шатался, не елозил,
Его шлифует он со всех сторон
И ввысь глядит, слезая ловко с козел.

Из-под руки придирчиво глядит,
И если неровна местами   кладка,
Он лезет вверх, расстроен и сердит, -
Не может быть такого непорядка!

Он ведает:
Грядущие века
Того нам не простят наверняка,
Коли не сможем признанных творений
Мы уберечь для новых поколений.

Старик трудиться до сих пор горазд,
И по сердцу ему его работа.
Он не высок, но сух и коренаст,
Текут, смешавшись с пылью, струйки пота,

Под феской с бахромой- волос седых
Косая прядь,
Чуть сгорбленные плечи.
Кто ж тот старик?
Он по лицу кумык,
Но я не слышу тут кумыкской речи.

- Салам алайкум! -
Говорю ему, -
Обычное начало разговора.
Работа есть и, судя по всему,
Работа эта двигается споро.

Старик доволен,
В лучиках морщин
Светло горят глаза его живые.
- Там, на ласах, стоит мой младший сын,
А ты сюда пожаловал впервые?

И, прежде чем услышать мой ответ,
Старик осведомился мимоходом,
Кто я такое, и сколько прожил лет
На этом свете, и откуда родом.
 
- Родился я в Костеке,
Там мой дом-
В села не знаменитом, невеликом.
- Но если ты в селе родился том,
Тогда, сынок, ты должен быть кумыком?

Старик ладонью молоток отер
От крошек каменных, от пыли рыжей.
И, чтоб со мной продолжить разговор,
Неторопливо подошел поближе.

Взял за плечи по праву старшинства,
В тень усадил под мшистой стеною,
И, подбирая тщательно слова,
Он по-кумыкски речь повел со мною.

- Зовут меня, чтоб ведал ты, - Зейнал,
Прости акцент мой,
Я не чужестранец.
Известен мне Костек, я там давал,
Но не кумык я, а табасаранец.

Был мастером по камню мой отец,
Его искусства я не позабуду.
Пройди всю землю из конца в конец,
Следы его отыщешь ты повсюду.

Он каменные строил желоба,
Мосты затейливые и колодцы.
Завидная у мастера судьба:
Он в памяти народной остается.
 
Везде отец мой был рабом рад-
В большом Баку и в маленьком ауле.
До наших дней прекрасна, говорят,
Мечеть, что дм воздвигнута в Стамбуле.

Но, возводя хоромы богачам,
Чтоб им жилось вольготно с них и сладко,
На них он спину гнул свою, а сам
Себе не нажил счастья и достатка.

Старик умолк на время, а потом,
С улыбкой грустной, тихо и устало
Мне нараспев стиха прочел о том,
Что с давних лет в народа песней стало:

"Хоть, за правду спор ведя, бедняк
Выигрывает спор, а все ж никак
Даже от иного доброхота
Не дождаться бедняку почета.

Хоть богач, ведя нечестный спор,
Прет дичь, несет с похмелья вздор,
Все равно, -
В угоду, в услуженье, -
Богачу почет и уваженье.      

Пусть бедняк осилил даже льва, -
Трусом назовет его молва.
О судьба, неправедная, злая,
Я тебя всечасно проклинаю!
Подлецу прощая грязь и ложь,
Глупость ты за мудрость выдаешь.
Там, где низость заодно с обманом,
Не дознаться правды никогда нам..."

Старик нахмурился:
-А дальше как?
Забыл, ей-ей...
Но я сказал:
- Не сетуй!
Ту песню сочинил Ирчи Казак,
Давно ль ты повстречался с песней этой?

-Давно, сынок, -
Промолвил он в ответ, -
Немал мой путь.
Хоть жить в нужде не просто,
Но прожил мой отец сто тридцать лет,
И мне, считай, уже под девяносто.

С годами время все быстрей бежит,
Минувшее- за гребнем перевала.
Позвал когда-то князь Абдулмажит
Отца в Костек-
Работы здесь хватало.

В Костеке есть старинная мечеть,
Украсили ее два минарета.
Наверно, ты не знал, - так знай же впредь:
Не кто-нибудь, - отец мой строил это.

Костек...
Мальчишкой босоногим там
Я бегал от зари до поду мрака.
Привольна степь, открытая ветрам
В низовье многоводного

И рыбы вдосталь,
И сады в цвету,
А на полях такой была пшеница,
Что если б конь вошел в пшеницу ту,
Он с головою мог бы в ней укрыться.

Былое вспомнишь- снова сердцем юн, -
А с песней повстречался я в Костеке.
Мне пел ее товарищ мой - Гарун,
И песня в память врезалась навеки.

Давно прошел я через свой зенит,
Мне девяносто- вроде бы немало.
Но так же сердце жизнью дорожит
И радоваться ей не перестало... -

К нам   резчик подошел - лет сорока,
Оказал, спадая с голоса- с устатку:
- Отец, нужны нам камни, а пока
Прими у нас законченную кладку,

Старик ответил:
- Не спеши, присядь,
Сейчас как раз обеденное время.
Поговорим покуда и опять
Вперед поскачем, вдевши ногу в стремя.
 
Знакомимся:
- Арип!
- Багаутдин!
Дорога наша встречами богата.
- Садись, Арип, Зейнала младший сын,
В моем селе  отец твой жил когда-то!

Арип немногословен, и навряд
Мы обнаружим в нам избыток пыла.
Он плотен и слегка сутуловат,
И пыль ему усы посеребрила.

Тверда рука его, я глаз остер, -
Крепка, видать, рабочая сноровка.
Но от того, что прерван разговор,
Арип себя почувствовал неловко.

- Беседу, - говорит он, - от души
Вдвоем вели вы,
Лишним будет третий.
Но ты, отец, про деда расскажи:
Какие дед мой воздвигал мечети!

Да расскажи про княжескую дочь
И про изгнание поведай тоже...-
И зашагал Арип вразвалку прочь,
По лелу сразу заскучав, похоже?

Отмерил я нелегкую дорогу,
Но до сих пор былое день за днем
Мне память возвращает понемногу.

На вое сгорает в кипени огня,
Не все на света призрачно и хрупко.
Пока живя я, в сердце у меня
Не зарастет глубокая зарубка.

Что старости беспомощной невмочь,
Осилит юность - даже сдвинет скалы.
Мне полюбилась: княжеская дочь,
А был я парень бедный; но удалый.

Теперь я осмотрителен вполне
И действую обдуманно, степенно.
А в молодые годы было мне
Все по плечу и море - по колено.
    
К тому же я рассчитывал, заметь,
Что пособит отец наверняка мне:
Уже возвел в Костеке  он мечеть
И дом для князя складывал из камня.

О многом я б тебе поведать мог, -
Вдобавок мне сдается почему-то,
Что у тебя не уйма дел, сынок,
И на счету не каждая минута.

О нет,  отец, как раз недостает
Мне времени: ищу из года в год
Я древние легенды и сказанья,
Чтоб возвратить народу в свой черед
Его же дар, его же достоянье.
 
- Прости, сынок, но я не знал, что есть
Такие люди, -
Рад услышать это.
За добрый труд хвала тебе    и честь,
Баз прошлого я будущего нету ...

Узнал, что я люблю княжну Бийке,
Отец сказал:
- Любовь тебя и сгубит.
Как не вздохнуть о глупом бедняке,
Коль дерево не по себе  он рубит?

А у Бийке до самых пят коса,
Румянец щек ей зори подарили,
Две черных виноградины - глаза,
И брови, точно ласточкины крылья.

Восторженной любовью к ней горя,
Бродил я по ночам в садах весенних,
Хотя отец предсказывал, что зря
Ищу я счастья в княжеских владеньях.

Нужда нуждой, пригнула нас она,
Но думал я, всего не понимая:
Пусть ходит в шалях дорогих княжна,
Она ведь тоже девушка земная,

И горько было мне в недобрый час
Услышать, что Зейнал Бийке не пара,
Что ничего не сладится у нас
И ждать беды мне,
Ждать грозы мне ярой.

Но, как лиса, подкралась та беда:
От верного, должно быть, человека
Про все пронюхал князь, и навсегда
Меня велел изгнать он из Костека.

Дорогой пыльной мы ушли с отцом-
He мыслимо перечить было князю.
А  у него остался новый дом
С высокою, из камня, коновязью.

Тогда ж и песню я унес собой,
Которую не раз в селе, бывало,
Опустясь к реке ям сойдясь на той,
В кругу веселом молодежь певала:

"Ветры к нам летят издалека,
Из Дербента к нам идут шелка.
Есть ли рай иль нет, не слаще рая
Для меня ты будешь, дорогая..."

Внимательно я слушал старика,
Но тут спросил:
- А почему вы пели,
Что из Дербента к вам идут шелка?
Они оттуда шли и в самом деле?

Задумался и феску снял Зейнал,
Украшенную бахромой резною,
Полез в карман,
Большой платок достал,
Отер лицо, вспотевшее  от зноя.

И снова я внимаю старику,
Стремясь дойти до сути сокровенной:
- Перевидали много на веку
Религий и народов эти стены.

Еще  от деда мой отец слыхал:
Был под Дербентом пласт глубинный вспорот,
И под домами, как под толщей скал,
Построен был другой, подземный город.

Все, что теперь, как чудо из чудес,
Тут на земле встает перед тобою,
Ничто в сравненье с тем, что было здесь
Построено когда-то под землею.

Не зря народе слух такой идет:
Когда, рубя в породе коридоры,
Умельцы возводили город тог,
Вверху подчас дрожмя дрожали горы.

Нам знаки пехлевийского письма
Поведали,  былые  тайны выдав,
Что дерзкие постройки- плод ума
И мастерство эпохи Сасанидов...

Прервав рассказ, внезапно встал Зейнал
И к узкому подвел меня провалу.
- Будь осторожен! -
Строго мне сказал, -
Рыхла землица... двигайся по саду...

Тут, как в колодце, не достать до дна,
Но не спеша поглубже загляни ты:
Как выложена крепкая стена!
Как камни отшлифованы и плиты!

Я заглянул в таинственный провал,
Что по краям вверху порос бурьяном,
И гений человеческий предстал
Передо мной в обличье первозданном.

Из полумглы возникли в глубине,
Волнуя и притягивая взоры,
До сей поры не ведомые мне
Причудливые фрески и узоры?

О вечно созидающий народ!
Не для войны твоя страда святая, -
Для счастья всех, кто на земле живет,
Работаешь ты,  рук не покладая.

И тот резец, что взял ты не впервой,
И мастерок- они не для наживы.
Твое бессмертье -
Труд всечасный твой,
Искусный, бескорыстный, терпеливый!

Меж тем старик продолжил:
- Годы шли,
И хан разведать приказал, куда же
Ведут ходы из глубины земли,
Незримые для самой зорькой стражи.

И двинулись по тем ходам рабы,
Чтобы исполнить повеленье хана.
Кто к морю вышел, не сходя с тропы,
А кто достиг границ Азербайджана,

И с тех времен по тропкам потайным,
В пути минуя каменные груды,
День изо дня потоком шли сплошным
Товарами груженные верблюды.

Шли к трюмам кораблей издалека,
Чтоб в плаванье отправиться морское,
Те самые дербентские шелка,
Что после стали песенной строкою.

Да только ли шелка? Дербент богат:
Щербет и вина отправлял он с ними.
Все это раскупалось нарасхват.
И в Индии, и в Англии, ж в Риме.

В Дербенте жили чудо-мастера,
И удивляло чуть ли не полмира
Высокое искусство гончара,
Чеканщика, ткача и ювелира.

Связал Дербент торговые пути,
Меж странами мосты он перебросил.
Ремесленники были   здесь в чести -
И не было убыточных ремесел.

Потомственных умельцев мастерство
Нуждалось в подтверждении едва ли,
Недаром же из рода и род его
Они, как щедрый дар, передавали.

На площади базарной день-деньской,
Как паводок, людские толпы бурны.
И саз звенит под опытной рукой,
И зурнача налаживают зурны.

Ковры в себя впитали свет зари,
Узор на них пестрей пера жар-птицы.
Сафар-чечне, Шахбад-чечне1 - бари!
Жаба спасибо скажут мастерицы.

И кузнецы, оружья знатоки, -
Им приходилось всех трудней, пожалуй,
Испытывали новые клинки,
Откованные только что кинжалы.

Зейнал хитро прищурился:
- Давай
Немного развлечемся - расскажу я,
Как в прошлом оружейник Базалай
Здесь угодил в историю смешную.

1 Сафар-чечне, Шахбад-чечне- название ковров
 

- Про мастера такого никогда
Не слышал я досада - вот досада!
- Не  огорчайся, это не беда,
Но знать о нем кумыку все же надо

Жил в Казанище    скромный Базалай,
По виду  он кузнец обыкновенный,
Но славились у нас из края в край
Яго кинжалы ковкою отменной.

Прослышал он:
Иные выдают,
Чтоб с рук быстрее сбыть товар лежалый,
Свои подделки, свой бездарный труд
За несравненные его кинжалы.

Когда впервые  он в Дербент попал,
Увидел он, по площади гуляя,
Торговца, предлагавшего кинжал
Испытанной работы Базалая.

К нему сейчас же кинулся на род-
Афганцы, персы, курды из Ирана.
И русские купцы, что в город тот
Приехали негаданно- нежданно.

Но Базалай торговцу крикнул вдруг,
По имени себя не называя:
-Хотел бы я своим кинжалом, друг,
Помериться с кинжалом Базалая!

1 Казанище- кумыкское слово
 
Тот, кто пустился на прямой подлог,
Все повторял:
Он заточил клинок,
Кинжал он окаймил узором точным.
Лишь одного постигнуть он не мог:
Что нужно вделать, чтоб клинок был прочным.

Скрестились два кинжала,
Грянул звон,
И через миг клинок работы мнимой
Был, словно сыр овечий, рассечен,
Лишь рукоять осталась невредимой.

Пока народ, разинув рот, стоял,
Торговец, нагловатый и лукавый,
Исчез, оставив выбитый кинжал,
Чтоб избежать заслуженной расправы.

Издревле говорят:   
Обман не прост,
Дряной товар не сделается ходким.
Неправде люди подрубают хвост,
Она всегда живет с хвостом коротким.

Чужая слава   людям не нужна,
А впрочем- угадать нам невозможно,
Какой бы оказалась ей цена,
Когда бы славы не было подложной...

Поднялся, улыбнувшись мне, Зейнал:
- Тебя заговорил я, право слово.
А между тем обед уж миновал,
Пора мне за работу браться снова.

Старик надвинул феску до бровей:
- Пойдем со много, если есть охота.
Сам посмотри и сам уразумей,
Какая нам поручена работа.

Внимательно взглянул каменотес
Па глыбу, чтоб не дать случайно маху, -
Тяжелый молоток над ней завес
И по ребру удар нанес с размаху.

И вправду здесь все внове было мне,
Свои на стройке тайны и законы.
Спросил я:
- Нелегко вернуть стене
Красу былую, вид ее исконный?

- Да как сказать? Забот хватает тут,
Но мы ведь не о пустяках хлопочем.
У нас особый, деликатный труд
И заработок, знатный, между прочим.

Не вам сочувствуй, -
Говорит Зейнал, -
А тем, кого, терзая и неволя,
Правитель надрываться принуждал,
Досталась им нерадостная доля.

Рабы терпели, - влажен был песок
От пота их, от рвоты их кровавой.
И песня их звучала, как упрек
Лихой судьбе, постылой и неправой

Я все тебе, пожалуй, рассказал
И  ничего уж  больше не открою...
И,  над камнями наклонясь, Зейнал
Ушел в свою работу  с головою.

А мне казалось:
Пленные рабы
Встают к  стене под  солнцем полуденным,
И  слышу я глухие их мольбы
И песню, прерываемую  стоном:

«Не к  небу ли башни возводим мы эти?
Резьбой украшаем нарядные плиты,
А в саклях убогих голодные дети
Разуты, раздеты и. богом забыты.

Становится крепость  все выше и выше,
В уборах  бесчисленных своды и ниши.
Роскошной постройкой прославятся ханы,
А каменотесы всегда безымянны.

Падут эти грозные  стены на скоро,
Их  бури земные разрушить  не в силе.
Нет в мире прочней и надежней раствора:
На наших  слезах мы его замесили…»
 
Как будто колокол, в ушах моих
Звучала песня...
Я смотрел, как рядом
Каменья белые тесал старик,
Окидывая их пытливым взглядом.

И говорил он точно сам себе,
И сыну бережно передавая:
- И камни могут о своей судьбе
Нам рассказать- душа у них живая...

Ах, камни, камни!
Скошены углы,
И копоть запеклась.
Что стало с вами
Не языком ли, извергавшим пламя,
Вас облизал однажды Албаслы?1

Но среди вас, я вижу, камень есть
В пыли, над суетою муравьиной,
Звучащий, как торжественная весть,
В которой радость пополам с кручиной.

Загадочные надписи на нам,
И на другом, с ним по соседству, - тоже.
Те камни, пощаженные  огнем,
На летопись бесценную похожи.
Что, может быть, таится а их словах
Подспудный жар мятежного призыва.

1 Албаслы- сказочное чувство, Змей Горыныч.
 
А может, это материнский плач
В уже напрасном ожиданье сына,
Иль  мудрый голос тех, кого палач
По знаку ханскому казнил безвинно.

Они- не предуказанный намаз,
Творимый ежедневно на рассвете,
А письма, что  смогли в урочный час
Дойти до нас из глубины столетий.

Они- окаменевшие листы
В раскрытой книге под названьем "Стены"
Как исповедь, которой внемлешь ты,
Бесхитростны они и откровенны-.

Они, упав в мой песенный, родник,
Журчащей влагой сделались  и сами.
Я вижу  спины-прадедов моих,
Израненные острыми камнями.

Мне чудится, что прадеды мои,
Камнями став, глядят  со  стороны навстречу
И ждут, как будто в чутком забытьи,
Что песней я на зов немой отвечу.

Сто песен я спою,  а не одну,
Чтоб, солнечные облетая дали,
О мастерах, дерзавших в  старину,
И о камнях те песни рассказали.

Туристы?

Над крепостью обычный день   стоит,
Безоблачный, распахнутый, лучистый.
Вдоль древних  стен ведет  туристов гид-
Дивятся иностранные туристы.

Тысячелетний камень под ногой,
Век отлетевший дымкой отуманен.
Здесь  негр с кольцеобразною серьгой,
И  немец, и араб, и англичанин.

Фотограф суетится возле них
И то и дело щелкает затвором"
К ним солнце обратило жаркий лик,.
Зависнув над немеренным простором.

Туристов неподдельный интерес:
Из года в год к местам приводит этим
Один из  них уже на башню влез
И машет плавающим в море детям.

Там рыбаки -
Просоленный народ, -
Кидают сети в Каспии глубоком,
И рыба, трепеща в сетях, течет
На сейнеры серебряным потоком.

Там вышки, замершие на посту,
И днем и за полночь горят кострами,
Как доблестные нарты, что во рту
Привычно перекатывают пламя.

Стоят  сады привольно и светло,
Ному они не дороги, не любы!
Завод "Огни", где варится стекло,
В лазоревую высь  вздымает трубы.

К скале крутой   отсюда близкий путь
И пушкинской скала зовется эта:
Она, коль   сбоку на нее взглянуть,
Вдруг обернется профилем поэта.

Как крепость каменная высока,
Что кажется тебе в иную пору:
Чиркей отсюда и Сулак-река,
КАМАЗ и БАМ легко доступны взору.

Всего, что открывается окрест,
Не описать и самым емким словом.
Первоначальный облик здешних мест
Сегодня стал и праздничным и новым.

Держусь я от туристов в стороне,
Не потому, что гости надоели, -
Мне хочется побыть  наедине
С самим собою нынче в цитадели.

Зиндан 1

Туристы, оглядев с вершины дол
К автобусу направились толпою.
А я, приметив осыпь , подошел
К отверстию, накрытому плитою.

Где б крепость для себя ни  строил хан,
Облюбовав сияющие дали, -
Не забывал построить  он зиндан,
Чтоб узники по солнцу тосковали.

Оделись  стены плесенью сырой,
Прохладой тянет от камней студеных-
Здесь тихо и пустынно, - лишь порой
Тельца мелькают ящериц зеленых.

Быть  может, помнят ящерицы те,
Как люди в одиночестве немели,
Годами привыкая к темноте,
Дарившей в этом страшном подземелье

Быть может помнят, как замкнув подвал,
Пузатый хан, играя золотыми,
Над узниками весело стоял,
Негромко похохатывал над ними;
 
1 Зиндан - подземелье
 
А в каменном мешке густая мгла,
Лишь  в полдень, через щель , отвесный лучик
Сюда влетал, как тонкая стрела,
Почти не освещая  стен горючих.

Средь этой неподвижной темноты
В тюремном,  богом проклятом подвале
Несбыточные таяли мечты
И тайные надежды умирали.

Был должен всякий брошенный сюда,
Прощаясь  с жизнью, позабыть навеки,
Как розов свет нетающего льда
На гребнях  скал и как певучи реки.

Забыть, как приводилось замерзать
В  слепой пурге на горных перевалах,
Забыть родной очаг,
Отца и мать,
В подземной тьме забыть детишек малых.

А как забыть, коль радуги встают
Сквозь тучи, расходящиеся хмуро,
И тонкий лучик говорит:
- Я тут!
И, дрогнув, плачет, как  струна чунгура.

И узник, изнывая горечь мук,
Пел песню, обездоленный судьбою,
В зиндане пел неведомый ашуг,
И лучик говорил:
- Я тут, с тобою!

Но  солнце уходило - лучик гас,
В  сырой темнице оставляя друга, -
Как  будто, отзвучав,  струна рвалась,
В душе певца натянутая туго.

И в подземелье, в клетке крепостной,
Крепчала   вновь,
Забыться не давая,
Печаль, испепелявшая, как зной,
И черная, как твердь предгрозовая.

Но разлучиться с песнею своей
Не мог  ашуг:
В отчаянье подвала
Сердца людей под грустный звон цепей
По-прежнему она отогревала.

И даже тот, кто был и глух и слеп,
Внимал певцу;
Убить   свободных песен
Не властен был тюремный этот  склеп -
Ни мрак  его, ни въедливая плесень.

Тому, кто  был на гибель  обречен,
Счастливый сон те песни навевали.
Ему казалось: Каспий видит он,
И нет вокруг ни горя,  ни печали.
 
Уходят от причала корабли
И в дымке невесомой тают вскоре,
И небо бирюзовое вдали
Подол полощет в бирюзовом море.

Блаженное тепло весенних дней!
Миндаль зацвел в проснувшейся долине.
И   старый виноградник  все пышней
Под солнцем распускает хвост павлиный.

Взошли на склонах,  солнцем налиты,
Густые травы яркой полосою,
И  алые, как зарево, цветы
Обрызганы искрящейся росою.

Затем благоухания полна,
И полонив    холмы и крутояры,
На них  с утра под дудку чабана
Пасутся длинношерстные отары.

Аробщик примостился на арбе,
И встречным,
Улыбаясь по-ребячьи
И тихо напевая сам себе,
Желает он здоровья и удачи.

Тот, кто теперь тоску в груди тая,
Расправы хагской молча ждал в зиндане,
Еще  недавно  слушал  соловья,
К любимой торопился на свиданье.
 
Он силу набирал в краю родном,
Дышал вольготно воздухом весенним ..
Все это нынче стало только сном,
Томительно обманчивым виденьем.

А рядом, в кандалах  ножных,  сосед
И  снов не видел, -
С мукою во взоре
Он представлял, как невдали, чуть  свет,
Вздыхая, за стенами ропщет море.

Тяжелых дум не мог он разогнать,
И   были те метущиеся думы
Неугомонным воронам под стать
Черным- черны, тревожны и угрюмы-.

Глаз  не смыкал он ночи напролет,
Как  будто опасаясь год от года,
Что вдруг заря желанная взойдет,
А он, уснув, пропустит миг восхода.

О  свет  надежды,
Солнца сочный свет,
Не ты ль  всему прекрасному начало?
Не будь тебя,
Устав от зла и  бед,
Давно бы сердце биться перестало.

И   не сдавались узники в ночи,
В  бездонном, словно бездна, подземелье,
Покуда правды добрые лучи,
Дух укрепляя, в их груди горели.

А если б в долгом чаяньи зари
Их все-таки осилил мрак жестокий,
То чем бы осветились изнутри
Сегодня сложенные мною  строки?

Прощаюсь я с тобою,  но, зиндан,
Ты не последняя, увы, темница:
Есть  на земле еще немало  стран,
Где справедливость  в кандалах томится.

От этих  стен,
У мира на виду,
Через моря, одетые туманом,
Я с Анжелою Дэвис речь  веду,
Я говорю с бесстрашным Карволаном.

И, как по огневому рубежу,
Где стойкости не раз  бои учили,
Я голову  склоняя, прохожу
По исстрадавшимся дорогам Чили.

И  меркнет  свет,
Но вешних вод никак
Не остановят тщетные запруды.
И, сквозь  нависший над землею мрак
Я слышу голос пламенный Неруды:

"Мрачнеет небо,
Солнце наше
 
Укутать тучами грозя.
Единство,  братья, и  бесстрашье!
Лишиться солнца нам нельзя.

Оно для путника слепого-
Свет возвратившихся очей,
Для песни- огненное слово
Надежда- для души твоей.

Когда народ за правду бьется,
Он, как скала,  несокрушим.
Не отдадим мы тучам солнце,
Мы свет лучистый отстоим!"

Пусть ради этого- в огонь и дым,
Пусть  в муках занимаются рассветы
Но тот всесилен и непобедим,
Кто в бой идет за светлый день планеты.

Бойцы закалены, числа им нет,
Их  страдный путь  неизмеримо труден,
И тем дороже сбереженный свет,
Что ими навсегда подарен людям.

Числа им нет,
Они не разрешат
Завзятому убийце и тирану
Планету превратить  в бесплодный ад,
Мир уподобить темному зиндану.

Мы строили вперед на много лет
Наш новый дом – усердно, неустанно.
Пришли по проводам тепло и свет
К заоблачным аулам Дагестана

Тепло и свет! На всех материках
Не зря поют и взрослые, и дети:
«Пусть будет солнце!»
И не мы ль в ответе,
Чтоб это было так, и только так,
На нашей удивительной планете?

В разгаре день...    Часы мне не нужна:
По солнцу я определяю время.
Лежат у козел камни, - склонены
Каменотесы над камнями теми.

Их молотки стучат ритмично, в лад,
Белеет феска старика седого.
А из  ворот, что на ветру  скрипят,
Навстречу мне идут туристы снова.

И  снова многоопытнейший гид
Пред объективом фотоаппарата
Размеренно и четко говорит
О том, что было в крепости когда-то.

Но я держусь, как прежде, в стороне,
С днем нынешним связую день  вчерашний
Взбираюсь  вверх, -
В кайме зубчатой мне
Бойница открывается на башне.

Вокруг  нее поблекшая  стена,
Как вычурное каменное сито,
Отметинами вся испещрена,
Проколота, простреляна, пробита.

И вижу я:
Сметя преграды прочь,
И днем, и ночью в мирные пределы
Свои войска Тимур ведет, и ночь
От блеска сабель делается  белой.

Вот, недруга приметив впереди,
Тимур за меч хватается сурово.
И я кричу Тимуру:
- Подожди,
Меч опусти и молвить дай мне слово!

Без моря нашего,  без  наших  скал
Уже ль тебе простора не хватало?
Полмира   ты уже завоевал
И растоптал.
Й все,  выходит, мало?

- Я царь  царей, восставший из легенд, -
Тимур ответил, -
Вы всего лишь челядь.
Задумал покорить я ваш Дербент,
Нарын-калу  своим оплотом сделать.

Огромен мир,
Но ни в одном краю
Я крепости не видывал, пожалуй,
Чтоб так же гордо голову  свою,
Подобно мудрой кобре, подымала.

В гаремах веселился я не раз,
В  садах не раз  срывал я плод манящий.
Но нет красавиц жарче, чем у вас,
И нет инжира розовей и слаще.

Во многих  странах вкусное вино,
Но нет вина вкусней, чем "Изабелла".
Нарын-кала уже давним- давно
Моим воображеньем завладела.

Она покоя не давала мне,
Звала к  себе все чаще, все упрямей.
Её    ночами видел    я во сне,
Лежащую меж морем и горами.

Мне чудилось , что в золотой пыли
Купаются прекрасные строенья,
И  над простором утренней земли
Плывет дурманный аромат цветенья.

И славят песни звучные меня,
И все трепещет предо мной в долине,
И даже волны, голову  склоня,
К моим ногам ложатся, как рабыни.

Швартуются к причалам корабли,
Их трюмы все  богаче,  все полнее.
И девушки на палубы взошли
И радуют меня красой своею.

Любой солдат мой грозен и удал,
Прошел я через тысячу  сражений.
Я непреклонных  силой усмирял
И никогда не ведал поражений.
 
Меня послал на землю сам аллах,
Я сын  его
И  волею своею,
Коль  захочу ,все превращу во прах
И ничего вокруг не пожалею.

Здесь, где к морским цветущим берегам
Почти вплотную примыкают  скалы,
Я пожелал  себе воздвигнуть храм-
Единственный,  великий,  небывалый...

Пoдумал я, очнувшись:
Все бы так
Он сделал- властный, перьями увитый,
Когда б в долинах этих и горах
Не обитали храбрые джигиты.

Он по земле прошел, как  будто рысь,
Все утопив в слезах, крови и мраке.
Но так же тут тянулись  ветки ввысь,
И не погасли огненные маки.

А сеча беспощадная была!
Так расскажи мне,  старая бойница,
Как люди от заката до светла
Во мгле ночной не уставали биться.

И  начала послушно для меня
Рассказывать   бойница крепостная
Как под луной,
Сверкая, и звеня,
Сшибались  сабли, скалы рассекая.
 
Рассказ бойницы

В ту ночь, что птицы дикие, кругом
Метались тени,  словно бы в испуге.
Прокатывался битвы тяжкий   гром,
И разлетались  вдребезги кольчуги.

От гула осыпались гребни скал
Раскатистым и долгим камнепадом.
И рядом с молодым старик вставал,
И молодой вставал! со  старым рядом.

Дрались  с врагом отцы и сыновья,
Один другого яростней,  бесстрашней.
Не    видела ужасней битвы я,
Чем битва та, в ночи, у главной башни.

Пылали своды легкие дворца,
Храпели кони,
Стража перебита.
Разорванные надвое сердца...
От теплой крови скользкие копыта...

И гибли книги мудрецов в огне,
И  в этом пекле,
Мрачен и спокоен,
Меч отложив,  на дедовской зурне
Играл, друзей сзывая, горский воин.

Вскипали гневом волна,
Диск луне
В разрывах туч горел над головою1.
И хриплый зов воинственной зурны
Перемежался с песней боевого:

"Неистовый ветер тревоги
Нам снова ударил  в лицо.
Все туже Тимур хромоногий
Все круче сжимает кольцо.

Народ мой, отважно готовься
Поспорить   с пришельцем всерьез ,
Чтоб враг колченогий и вовсе
От нас своих  ног не унес.

Пусть  каждый уверится    воин,
Пусть каждый запомнит джигит:
Бессмертья лишь  тот и достоин,
Кто подвиг в  бою совершит!"

Зурна звучала,  не заглушена,
Ни криками,  не скрежетом метала,
И  силу богатырскую свою
Защитникам Дербента придавала.

А утром небо,  сдерживая плач,
Взглянуло оком робкого джейрана
И всех оповестило, что зурнач
Стрелою ранен - и смертельна рана.

И людям завещал он в  смертный час:
- В победу верьте, - пусть  в сердцах у вас
Навечно эта вера сохранится! -
Так  не спеша закончила рассказ
От  времени поблекшая бойница.
 
В  сраженьях умирали зурначи,
Но веры не лишались  никогда мы.
Ее пронзали сабли и мечи,
На ней, как  на бойце, рубцы и шрамы.

Не с нею ли суровою порой,
Не с крепкой верой ли в союз  свой братский
В декабрьский день  сомкнули плотный строй
Восставшие на площади Сенатской?

Когда бы в испытаньях  веру ту
Мы хоть  на миг однажды потеряли,
То в сорок первом грозовом году
Мы выстоять   сумели бы едва ли.

Любой почин той верою согрет,
Она для нас, как  солнечная призма,
Что каждой гранью излучает  свет,
Ведь верили мы в зори коммунизма.

Как  ни пытайся, знаю - не найдешь
Дороги легкой к перевалам счастья.
И рядом с правдой притаилась ложь ,
И  не бывает  весен без ненастья.

Я тоже унывал  подчас в пути, -
Бил ветер в грудь, и небо было  серо
Но, духом не упав, перенести
Все тяготы мне помогала вера.

Мне ль одному!
Так  было испокон;
Не вера ли в себя, в свой долг  священный,
Воздвигнув перед недругом заслон,
Спасла от разоренья эти стены?

Безмолвна крепость.
Кладбище вдали, -
Дербенту выпала судьба крутая:
Не счесть людей, что в землю полегли,
Неустрашимо город защищая.

Гремя,  накатывался мутный вал;
И , опадая, отступал, - и снова
Вставал Дербент и крылья расправлял
Под ясным сводом неба голубого.
 
Пылал очаг, воскресший из  руин,
Журчал ручей и набухала почка.
В семье, где пал отец,  остался сын,
В семье, где пала мать, осталась дочка.

Вот  стершаяся надпись  на стене, -
С трудом читаю,   буквы пропуская.
То плач мужчины по своей жене,
Запекшаяся в камне скорбь мужская:

Не найду я преданней жены,
Обо мне заботилась  всегда ты
Хоть деньгами были мы бедны,
Да любовью  были мы богаты.

Шли мы каменистою тропой,
Веря, что в дороге солнце встретим,
И детей растили мы с тобой
И от  сердца радовались детям.

Все смела,  все унесла война,
Не оплакать горькой мне потери.
Нет тебя- и сакля холодна,
Ветер распахнул  наотмашь двери,

Без луны и  солнца небосклон
Вниз глядит угрюмо и сердито.
Дом осиротевший разорен,
Сердце опустевшее развито.

До тебя не долетит мой зов,
Ты ушла через поля и реки
И за серой шалью облаков
Для меня растаяла навеки.

Скрылась птица среди бела дня,
Жаль птенцов, что разлучились  с нею.
Сын и дочь  остались у меня,
Чем я их утешу?
Чем согрею?"
 
Бескрылый крик,  безмолвней плач мужской,
Застывший в камне на предгорье мшистом, -
Проникнут он страданьем и тоской
И ведом только гидам и туристам.

А небосвод, как море, бирюзов,
И ласточки в  бойницах  гнезда свили,
И льется солнце  с белых куполов,
И  оживают  вековые  были.

Фруктовые сады в цвету стоят ,
Как  будто в кружевах кипучей пены.
И пропитал насквозь их аромат
И вешний дол, и крепостные стены.

Сегодня хочется помедлить  мне,
Все разглядеть- разводы-, камни, плиты-.
И к дальней направляюсь я стене,
Где низкие ворота приоткрыты.

Они ведут к ущелью.
Склон порос
Кустарником,
Внизу туман белёсый.
Ущелье то зовут "Ущельем слёз":
Здесь круглый год не просыхают росы.

А почему?
От   скал ответа нет,
Насупилось  беззвучное ущелье.
Но нахожу я для себя ответ
В преданье, что живет  еще доселе.

Ущелье  слез

Коварный хан Мехти-Кули владел
Дербентской крепостью во время оно.
Был  незавидным подданных удел:
Людьми он правил зло и беззаконно.

Имел он сорок раболепных жен,
Но их любовь владыке надоела.
И шестерым надежным слугам DH
Велел  свершить неправедное дело.

Он приказал:   не мешкая в пути,
Из   ближнего    грузинского  селенья
К нему таких красавиц привезти,
Чья красота достойна удивленья.

Все шестеро, -
Пошли их хоть  куда,  -
Суровому  властителю в угоду
Готовы были кинуться всегда
За хана своего в огонь и воду.

Они сказали:
- Спи спокойно, хан!
И, завернувшись  в  бурки ночи черной,
Умчались  сквозь мерцающий туман
На черных  скакунах тропою горной.

Челнок луны нырял за облака,
Притих аул,
Зажглись на травах росы.
И девушки сошлись у родника,
Улыбчивы,  стройны и длиннокосы.

Одна сняла с плеча кувшин пустой
И наклонилась к роднику.
Другая
Кувшин, уже наполненный водой,
Приладила к плечу, легко вставая.

У третьей смех негромкий на устах:
Смешит ее подруга из  аула.
Четвертая,  в ночной взглянула мрак
И,  вспомнив про любимого,  вздохнула.

Вся звездами была расшита высь ,
Деревья сонно стыли вдоль тропинки.
И по домам хотели разойтись,
Наговорившись, девушки- грузинки.

Но месяц заслоняя, в этот миг
Как будто    черная упала туча,
И отгорели навсегда для них
Узоры звезд и  свет луны летучий.

Налетчики, на совесть, не на страх
Выслуживаясь перед ханом подлым,
Похищенных красавиц на конях
К нему помчали, привязав их к  седлам.
 
Плыл над Дербентом месяц в вышине,
казалось, крепость  спит во мраке ночи.
Но тут, как  видно, даже и во  сне
Не закрывались  бдительные очи.

И чем плотнее становилась мгла,
Тем расторопнее из каждой щели,
Тем зорче из-за каждого угла
Недремлющие стражники глядели.

А всадники пещеру среди скал
Нашли невдалеке от цитадели
И  спешившись, устроили привал,
Довольные:  все то, что хан желал,
Они исполнить  в эту ночь  сумели.

В пещеру пленниц отнесли они
И завалили вход - искать их тщетно!
Куда ни встань, откуда ни взгляни,
Средь мхов и трав пещера незаметна.

Подумали: чтоб доскакать, быстрей
И  в темноте не удивить  охрану
Они пока с добычею своей
Расстанутся и путь продолжат к хану.

И пусть порадуется он тому,
Что ночи будут  вновь  ему в усладу.
А пленниц завтра приведут к нему-
Они  с утра его предстанут взгляду.

Пустились  в путь.
Ан черные дела
Не могут оставаться  без  возмездья,
И  стали жертвой собственного зла
Все шестеро,  вернувшиеся вместе.

Уже и мрак как будто поредел,
Но,  не предупрежденная заране,
Не пожалела стража метких  стрел,
Всех уложила...  Божье наказанье!

Зажглась заря, но    даже и тогда
Никто из крепостных  ворот  не вышел,
Чтобы разведать, с кем стряслась  беда,
Чей крик перед рассветом город слышал.

Прошло три дня- решил Мехти-Кули
Что, заблудившись где-нибудь в округе
И угодив в засаду,  смерть  нашли
В аул грузинский посланные слуги.

А девушки в  слепой тюрьме  своей,
Страдая, умирали, точно в яме,
И, замурованные средь камней,
Навек камнями сделались и  сами.

Пещеру эту с давних пор зовут
"Девичий камень",
Небо и утесы -
Все девушек оплакивает тут,
И потому не просыхают росы.

... Когда я слышу,
Всей душой скорбя,
Легенду эту, я мрачнею разом.
Прости, читатель,  если и тебя
Я невеселым огорчил рассказом

На ласточек взгляни:  не мы ль подчас
Мальчишками ловили их.   бывало?
Теперь они щебечут возле нас
Поверх плиты, что от  стены отпала.

Как много их - тебе не  сосчитать!.
По родине соскучившись зимою,
Они в  свой срок вернулись к  нам опять,
Чтоб, гнезда свив, обзавестись  семьею.

На небо посмотри из-под руки:
Оно так ярко, словно взгляд любимой.
И  бабочки, как  будто огоньки,
Неутомимо пролетают  мимо.

Всe время песня издали слышна:
Гуляет  свадьба- весело, картинно.
Звучат пандури1,    вторит им зурна, -
Выходит дагестанка за грузина.

Ребята дарят девушкам цветы
Знать, новым свадьбам быть.
Не зря поется:
"Коль   собирал цветы весною ты,
Тебе под осень  вить  гнездо придется".

1 Пандури - грузинский музыкальный инструмент
 
Мой друг, читатель мой, мечтатель мой,
К нам приезжай в любое время года.
У очага мы посидим зимой,
А летом здесь, под синью небосвода.

Открыта крепость для гостей, - она
Теперь музеем и турбазой стала.
Радушно принимает  "Чайхана"   ,
И шашлыками тянет от мангала.

Внизу Дербент, хлопочущий всегда,
Прекрасный и в труде и на досуге,
И Каспия  соленая вода,
Что исцеляет многие недуги.

...  Я вдоль  стены шагаю напрямик,
И та стена меня выводит в горы.
Вокруг цвета, - ковер узорный их
Издалека приманивает  взоры.

Завидую зеленым склонам гор!
Прозрачен воздух, пряный и бодрящий,
И  вешних птиц разноголосый хор
Без устали звучит в окрестной чаще.

Стук молотков доносится ко мне,
Я вижу,  словно крепость  ближе стала:
Арип  стоит, пригнувшись, на стене
И принимает камни от Зейнала.
 
Коль  к крепости отсюда ты пойдешь,
Утес приметишь в радужных накрапах.
(Зимою он с медведем белым схож,
Застывшим пред тобой на задних лапах...)

На нем, вверху, издревле дуб растет,
Он разметал раскидистые ветки.
И, зацветая, дуб кудрявый тот
Подобен зеленеющей беседке.

По  вечерам его не второпях
Мохнатой буркой накрывают тучи.
Ночами звезды на его ветвях
Сидят и вниз глядят  с отвесной кручи.

Его  беззлобно месяц молодой
Бодает золочеными рогами.
И птиц не счесть в листве его густой,
И шелест листьев тонет в птичьем гаме.

С каких тут пор стоит он, - никому
Из нас, живых,  неведомо про это.
Лишь  горы знают,  сколько лет  ему,
Но никогда не выдадут   секрета.

Коль  непогодь порой бывает зла,
Он- точно конь  с растрепанною гривой,
Что рвется, закусивши удила,
И о земь   бьет  копытами строптиво.
 
 Когда ж впервые этот дуб зацвел?
Идут  века, и он не  стал моложе.
Морщинами изрезан толстый ствол,
Но плоть его крепка,
И память- тоже.

Он помнит, как  бывало, в жар дневной,
Когда без  сил в листве молчали птахи,
Здесь путники пережидали зной,
Развесив на ветвях  свои папахи.

Он помнит, как враги родной земли,
Тут пировали, веселы и сыты,
А на деревьях, что внизу росли
Раскачивались мертвые джигиты.

Как знать, - Ирчи Казак,  быть  может,  сам
Под ним с кумузом сиживал трехструнным,
И,  внемля теплым песенным словам,
Луб престарелый становился юным.

И зачастую, верно, он видал,
Как утром, на заре, молодцевато
К Нарын-кале вышагивал Зейнал
И шлифовал там камни до заката.

Хранит он цепко в памяти своей,
Как  бережно к нему в часы привала
Привязывали ратники коней,
И рядом знамя красное пылало.
 
Да мало ль   с незапамятных времен
Перевидать успел он ненароком?
Так пусть теперь о смутном,
О далеком,
Шумя листвою,  нам расскажет он.

Рассказ  старого дуба

Когда еще  был молод я,
Земля не ведала покою:
Горели горные края,
И кровь   со  скал текла рекою.

И дождь- не дождь,
И  снег - не снег,
А прах, что под ногой дымится.
И в  страхе живший человек
Завидовал  свободной птице.

Вокруг меня,  средь этих круч,
Росла звенящая дубрава, -
Был каждый дуб, как нарт могут,
Стоял  светло и величаво.

Но волей гибельной судьбы
Добралось до деревьев пламя.
И наземь рушились дубы
Обуглившимися телами.

Я уцелел тогда один,
И,  верно, тем обязан чуду.
Но полных ужаса годин
Уже вовек  не позабуду

И раны ноют каждый год,
Весною,  от корней до кроны
И  боль покоя не дает,
И  рвутся  сдержанные стоны.

Они летят и вдаль  и ввысь,
Как песня грусти безысходной.
Они давно уже слились ,
Сроднились  с песнею народной.

С моей землей,
С ее судьбой, -
Они неразделимы с нею.
Ей-ей, я помню год любой,
А тот - был всех других  страшнее.

Земля, приветствуя весну;
Цвела раскованно и броско.
И в нашу малую страну
Пришло несчитанное войско.

Враги куражились, себя
Тупой жестокостью бесславя,
Утесы саблями рубя,
У меря виселицы ставя.

Рассветы стали выгорать,
Деревья горбились понуро,
Была безжалостная рать
У Субудая - багатура.

Он лютовал, людей казня
И на виду чужого края
О  гриву пышную коня
Клинок кровавый отирая.

Творил он черные дела,
Послушен воле Чингизхана.
Но, как скала,
Нарын-кала
Загородила путь нежданно.

Как  сладить  с нею- угадай!
Сметливый, мстительный и ловкий,
Решил твердыню Субудай
Взять  не оружьем,  а уловкой.

Нарын-кала и впрямь крепка,
Но разузнал  он не  случайно,
Что три в округе  старика;
Владеют драгоценной тайной.

Я, видел  сам, как в ранний час,
Когда лучи ложились косо,
Их привели сюда, глумясь ,
Поставили на край утеса.

Один молчал упрямо, - он
За это в петле был удавлен;
Другой, молчавший, - глаз лишен
И острой саблей обезглавлен.

А третий, -
Н емощный ст арик,-
Расправой потрясенный тою,
От  страха сжался, и поник,
И весь покрылся желтизною.

Чтобы спастись  на склоне лет
От  пыток ,
Здесь, на этом месте,
Своим врагам не  свой секрет
Он выдал, позабыв о чести.

Он указал им путь туда,
Где, скрытая от глаз  сторонних
Хранилась  среди скал вода,
Как  будто в каменных ладонях.

Отсюда в крепость шла она,
Ее защитников поила.
И в ней была заключена
Надежда их,  судьба и сила.

Чтоб отравить ее вконец
И положить предел той силе,
Враги, зарезав тьму овец,
Их кровь по желобам пустили.

Так в исполинский рост  беда
Пред крепостью внезапно встала.
Коль  с кровью смешана вода,
Что проку в ней?
Воды не  стало.

Прощай,  надежда!
Смолк призыв,
Оборвалась  струна уныло.
И  смерть, защитников скосив,
Ворота крепости открыла.

Презренна участь  старика:
Ведь  без измены и обмана
Ушли б ни с чем наверняка
Непобедимые войска
Прославленного Чингизхана.

С тех пор столетья протекли,
Но год от года все упорней
Врастают в глубину земли
Мои невянущие корни.

И ветви каждою весной
Шумят в красе своей исконной,
И так же ярок подо мной
Взошедших трав ковер зеленый.

И так же парус над волной
Мне нынче виден, как и смладу,
И так же щедро в летний зной
Даю я путникам прохладу.
 
Встряхнулся день -
Пора пришла,
Каменотесы знают дело:
Старинная Нарын-кала
Как  будто вновь помолодела.

Сочна лоза,
В цвету гранат;
Гляжу, очнувшись от дремоты,
Как люди добрые спешат -
Кто на работу, кто  с работы.

Стою, как должно мне  стоять,
Над валунами, над веками
И не  боюсь , что вдруг опять
У  ног моих займется пламя.

Иные всходы проросли,
И  время на земле иное,
Космические корабли
Плывут, как звезды, надо мною

В листве купается заря,
И ветер сквозь листву струится.
И, внешний свет  благодаря,
Поют, ко мне слетая птицы.

Русские родники

Как трогателен дружеский рассказ
Как искренне повествованье это!
А солнце с гор не сводит пылких глаз ,
И горы знают:  жарким будет лето.

Хочу я пить,  свело от  жажды рот,
Я давнее присловье  вспоминаю:
Кто дружен с тропкой заповедной, тот
По ней спустившись, родники найдет,
Что Русскими зовутся в нашем крае.

И вот они -
Три родника,, как три
Товарищи, три неразлучных  брата.
Утрами в них играет  блеск зари,
А вечерами тает жap заката.

Они- как будто три тугих  струны
Поющего чунгура, что  слышны
И людям и деревьям издалёка.
Три радуги,
Три недреманных ока.

И те, что в крепость  направляют путь, -
Не торопясь пуститься в путь обратный,
Сюда приходят, чтобы зачерпнуть
Воды студеной, влаги  благодатной.

Всех жаждою томимых искони
Поили родники живой водою,
И до  сегодняшнего дня они
Ничуть  не оскудели влагой тою.
 
Необразим,  безбрежен и велик
Земной просторна родники так
Что исстари наслышаны о них
И   светлый дол, и сумрачные скалы.

О родники!
Как журавлиный глаз,
Прозрачны вы,
Глубоки, как колодезь.
Но если ваша родина- Кавказ,
То почему вы Русскими зоветесь?

- В нещадный зной прохладу мы храним
И никогда не замерзаем в стужу.
Сквозь  семь пластов к рассветам огневым
Из-под земли пробились  мы наружу.

Давным-давно, -
Когда ушла жара
И по долинам осень кочевала, -
В Дербенте императора Петра
Народ с почтеньем встретил у причала.

За ним    солдаты на берег  сошли,
Имея и фузеи, и пищали.
Но в жителей чужой для них земли
Петровские солдаты не  стреляли.

А царь, в мундир походный свой одет,
Сел  на коня, довольный и усталый,
И пожелал, чтоб с ним держать  совет
В урочный час собрались  аксакалы

Стояли люди на пути стеной,
Была округа солнцем осиянна.
Могуч российский царь ,
Но не  с войной, -
Пришел он с миром к людям Дагестана.

И одобрительно гудел  народ,
Когда Петру под синим небосклоном
Наиб1   Дербента с поясным поклоном
Вручал ключи от городских ворот.

И высь, где реял ветер легкокрылый,
В глазах Петра была отражена.
Его лицо, как полная луна,
И не обижен ростом он и силой.

И все, что ныне видел он вокруг, -
Все гостю дорогому  было радо:
И  скалы дальние,
И   ближний луг,
И ветви отцветающего  сада.

Повсюду поспевал пытливый   царь,
И  были по душе ему и море,
И виноград прозрачный, как янтарь,
И тучные отары вдоль  нагорий.
 
1 Наиб - правитель
 
Во все вникать  он издавна привык,
И здесь не тратил времени он даром:
Расспрашивал о жизни молодых,
Внимательно прислушивался к  старым.

И говорил:
- Чтоб выстоять  в любой
Опасности и одолеть  невзгоды,
Не воевать должны между собой, -
Должны дружить между  собой народы.

- Пусть, - говорил он, - будут для земли
Неведомы ни горести, ни муки.
Пусть плавают  свободно корабли
И процветают мудрые науки!

Не помыслами,  близкими всегда, -
Разделены мы только расстояньем.
Давайте же на вечные года
Друг другу руку верную протянем!    -

А ввечеру пришел он к родникам,
Укрытым золотистою листвою,
И, наклонившись осторожно,  сам
Наполнил рог водою ключевою.

И долго пил,
А после молвил:
- Да...
Я чай, помолодел и стал  сильнее.
Воистину целебная вода,
Жаль  в одночасье расставаться с нею!

В тот ясный день  был ласков плес морской,
И  ветер залетал в  сады несмело.
И   солнце за недолгий свой покой,
Казалось, удаляться не хотело.

Не расходились люди допоздна,
И песни не смолкали удалые.
В тот день   была, как видно,  сложена
И памятная песня о России:

Русский край,
С былых времен
Вольным Доном напоен,
 Вольной Волгой опоясан, -
Разве так далек от нас он?

Царь   великий получи
Ты от города ключи:
Мы тебе их дарим сами,
Вместе с нашими сердцами!

Нам на радость  с этих пор
Станет краше наш простор,
Станут  склоны зеленее,
Ночи тише, дни яснее.

Были мы одни, когда
Шла безудержно орда,
Шла на нас зловещей тучей,
Шла бедою неминучей.

Русский воин, русский брат,
Если снова прилетят
Вихри к нашему порогу,
Поспеши к нам на подмогу!

Пел  бессмертный Физули
Нашей солнечной земли
Пышное великолепье:
Горы, пастбища и степи.

Что ни крепость, то редут!
Быстро дети подрастут
И, обучены отцами,
Станут тоже храбрецами.

Счастлив всякий, кто в пути
Друга смог себе найти
Пусть  во все шагают годы
Рядом братские народы!

С нами мощь царя Петра,
И ключи из  серебра
Мы торжественно,
Всем краем,
Навсегда ему вручаем!

-Так в честь Петра
Чтоб связь родной земли
Со временами не рвалась  былыми,
Нас Русскими когда-то нарекли-,
И  с гордостью мы носим это имя, -

Не прочь и я набраться новых сил,
Благословляя добрую природу,
Из родников я пригоршнями пил
Студеную целительную воду.

Перекликаясь, словно бубенцы,
Как будто отдыхая на привале,
В пыли купались сытые скворцы
И ту же воду исподволь клевали.

Видать,  была дорога тяжела, -
К источнику,
Морщиниста, сутула,
Усталая старушка подошла,
Сухой ладошкой влаги зачерпнула.

О родники,  спасибо вам сказать
От  сердца благодарного хочу я:
Пусть  не иссякнет ваша благодать,
Всем бодрость  возвращая, всех врачуя!

Еще не раз, как нынешней весной,
Приду я к нам, маршрут  свой повторяя
...  А небо голубое надо мной
Безоблачно от края и до края.

И я ущелье оглядел, и дол,
И все увиденное  было кстати.
И той тропинкой, что  сюда пришел
Я в крепость возвращаюсь  на закате

А там вовсю хлопочет детвора,
Мальчишки пылом боевым объятий
Идет у них серьезная игра   -
Идет война, и все они- солдаты*

Одни ложатся наземь где пришлось,
Как будто для  себя траншею
Другие, нацепив чалму, всерьез
Изображают  строгих командиров

А самый прыткий крикнул:
- Смерть врагу!
 И мчится с деревянным пулеметом,
И, падая бесстрашно на бегу,
Строчит он по бойницам и воротам.

Игра у них, - не просто баловство,
И крепость вспоминает все сначала,
Как  будто  было мало ей того,
Что в старину она перевидала.

Слепят меня закатные лучи,
И говорю я мысленно ребятам:
"Сердца у вас, как  солнце, горячи,
И взяли вы щербатые мячи
И ради самодельным автоматам.
 
Но пусть для вас забава та
Кровавого бедой не обернется,
Пусть матерям поникшим    никогда
Оплакивать   сынов  не приведется!"

А ласточки кружатся в вышине
Над травами, что ярче изумруда,
И песню куполов несут ко    мне,
Стремительна, легки и белогруды.

Песня куполов

Мастер нас творил, -
Неповторим
Каменный узор, неподражаем.
Днем на солнце жарко мы горим,
Лунный свет  ночами    отражаем.

Проплывая в небе,  облака
Машут лебедиными крылами
И любуются издалека
Куполами,  словно  зеркалами.

Ветер налетал на куполе,
Густо обволакивала мгла
Крепостные выцветшие стены.
Но  спасибо людям, что хранят
Столько лет наш каменный наряд;
Люди умирают- мы нетленны-

Молнии вонзали в нас клинки,
Только и при самом летом шквале
Мы,  всем опасенья вопреки,
На высоких  башнях устояли.

День минувший мрачен и суров:
Не забыть  нам о предсмертных  стонах
Обреченно падающих  с ног.,
Заживо под камнем погребенных.

Но, не сокрушенные грозой,
И того    вовек мы не забудем,
Что  своею славой и красой
Навсегда обязаны мы людям.

Называли купола не раз
Дивным дивом,
И несправедливо
То, что умирает раньше нас
Человек,   создавший это диво ...

Эпилог

День  на исходе
Горизонт  багров,
Садится  солнце, путь  окончив длинный
И  на задумавшихся  стариков
Теперь похожи горные вершины.

Их  скроет скоро лунный полумрак,
И вспыхнет звезд густое многоточье.
Не зря воспеты исстари в стихах
Дербента обольстительные ночи.

Но все еще закат горит вдали,
И нет луны, и птицы голосисты.
И крепости не спится, хоть ушли
Уже давно последние туристы.

Проститься с ней и мне через настал,
Облиты стены спелой позолотой.
Спустившись  с козел, руки мыл Зейнал, -
Он до конца управился с работой.

Как ручеек обрывистый, звеня,
Вода струилась  из трубы железной.
Старик промолвил, увидав меня:
- Твой день,   сынок, прошел  небесполезно!

Вот и Арип, -
Не суетился он
И   был  не разговорчивей, чем прежде,  -
Снял  аккуратно свой комбинезон,
Разгладил молча складки на одежде.

- Есть у Арипа сын, -
Сказал  старик , -
Так, словно шла давно о том беседа,
Лицом он схож с Арипом, как двойник,
А удаль унаследовал  от деда.

И каменщик, как мы, он с юных лет...
- Так почему же, если не секрет,
Его не  вижу я  сегодня с вами?
- Секрета в этом никакого нет,
Четвертый год он трудится на БАМе.

Да ведь и мне на месте-то одном
Бывало  смолоду неинтересно:
Едва закончу где-нибудь я дом,
На новое меня уж тянет место.

Я  славы у других не отниму,
Нехитрая у нас, сынок,  наука.
Но хорошо, что делу одному
Мы служим все - от прадеда до внука.

Хранится ремесло из  рода в род,
Шагает  с нами в  будущие годы.
Сегодняшнее дерево дает
Роняя  семя, завтрашние всходы;

Другого делу  своему уча
И  сам,  ей-ей,  состаришься не cкopo.
Когда ты врач, то  воспитай врача,
Когда шахтер, то воспитай шахтера.

И прост  наш труд,  а все ж не так уж просто.
Особо там, в той стороне таёжной.
Внук написал, что  сдан недавно мост-
- Еще один на стройке молодежной.

Еще один -
В необжитой дали,
За тыщи верст, на новой магистрали
Сперва в письме об этом мы прочли,
Потом об этом в "Правде" прочитали

Тут и Арип вступил в наш разговор:
- Все б ничего, да вот какая штука -
Твердит отец мой с некоторых пор
Одно и то же женить  скорей бы внука!

Он парень  видный,  а года идут,
Пора б ему жениться в самом деле.
Уж мы с отцом ему давненько тут
Хорошую невесту приглядели.

- Все  сладится, -
Ответил я,   смеясь,  -
Во что  бы то ни стало их поженим.
Но чтобы свадьба лучше удалась,
Меня не обойдите приглашеньем!

-До  свадьбы  той еще не слизкий путь,
Да нам загад, пожалуй, и не нужен.
А ты сегодня гостем нашим будь
И  с нами раздели досуг и ужин.

- Конечно!  -
Поддержал его Зейнал, -
Желанный гость- вот главное условье,
Чтоб в доме были радость и здоровье. -
И я в ответ признательно  сказал:
- Спасибо вам, друзья,  на добром слове!

Я б задержался, день  свой удлини,'
Когда б не извещал  без опозданья
Домой вернуться, - дома ждут  меня,
И мне нельзя нарушить  обещанья.

Простились мы у крепостных ворот
И  разошлись.
За скалы солнце село,
Темнел над морем пестрый небосвод,
И горн одевались дымкой белой,

Я поглядел назад:  Нарын-кала
Стояла величаво, первозданно.
И славная судьба ее была
Судьбой земли -
Судьбою Дагестана.