Марш крови

“Тот, кто чист душой -
Не будет творить зло,
Даже будучи раненым.
Лишь те, чья душа
Полна злобы и яда,
Способны ранить других
Забавы своей ради”.




Генрих отчаянно пытался заставить не закрываться слипающиеся глаза. Принято считать, что вампиры могут бодрствовать бесконечно долго, но это был не его случай. После трёх дней так и не завершившейся успехом охоты, тело вампира хотело уже не столько крови, сколько сна.
Впрочем, жажду крови нельзя было утолить иначе, чем её потреблением. И потому Генрих вновь собирался на охоту. И путь его лежал в небольшую таверну, стилизованную под старину, лежащую на восточной окраине города. В этот вечер там собирались те, кто считали себя певицами, поэтами, звёздами бомонда – по сути, люди бездарные и несчастные, не знающие, как иначе провести вечер. И зачастую полные яда по отношению к себе – и таким же, как они сами.

Одинокая дама средних лет, мнящая себя певицей и жаждущая внимания – легкая жертва для вампира, тем более такого обаятельного, как Генрих. Который был весьма хорош собой – высок, худощав. Изящные черты его бледного лица казались выточенными из белоснежного мрамора умелой рукой скульптора, а галантность и умение располагать к себе подобных «звёзд» - всегда были выше всяких похвал.

Лёгким кошачьим движением накинув на плечи любимый бархатный плащ и ухмыльнувшись, Генрих выскользнул в сгущающийся сумрак октябрьского вечера.
Бесшумным призраком он скользил по улочкам старого района в сторону таверны, спрятанной в глубине парка.

Деревья, протягивая к всё более темнеющему небу обнажённые ветви, роняли последнюю листву, плавно кружащуюся в воздухе.

Вскоре вампир оказался на месте. Дверь таверны была прикрыта, но изнутри слышались пьяные крики и немузыкальные звуки, которые некоторые, впрочем, называли пением и не стеснялись этого.

На Генриха, отличавшегося от всех участников вечера ярким образом и харизмой, конечно обращали внимание, но только в первый момент, как видели - слишком уж посетители таверны были заняты собой и привычными своими занятиями - одни обсуждали других, не стесняясь в клевете и злословии. Кто-то пил, кто-то небрежно чертил что-то на листе бумаги.

Выступающую -   откровенно не умеющую петь некрасивую девушку, никто не слушал, и это было понятно и очевидно. Ту, впрочем, это похоже нисколько не смущало - она продолжала писклявым голоском выводить что-то про “болевых дев” и  жажду любви, совершая при этом нелепые движения, должные изображать танец.

Генрих плотоядно улыбнулся, глядя на тонкую шейку певички.

-Хель, меня зовут Хель! - та картинно поклонилась с фальшивой улыбкой, закончив свой вокальный экзерсиз, которому вяло похлопали,  потому что так было принято.
Девушка сошла со сцены и будто растворилась в тесном зале, заняв одно из мест.
А Генрих устроился у колонны наблюдать.

На сцену вышел следующий выступающий  - впрочем, несмотря на харизматичную внешность, в нём явно не было желания минутной славы.
Интеллегентного вида худощавый человек средних лет в скромных одеждах, с приметными седыми прядями в мягких, плавными волнами спадающих на покатые плечи волосах читал прекрасного качества поэтические тексты достойно и выразительно, несмотря на постоянный, порой перемежающийся смешками, шум в зале.

Голос его то затихал, становясь мягче, как шёпот осеннего дождя, то становился громче и жёстче, подобно ударам стихии.
Генрих, всегда любивший хорошую поэзию и читавший немало её на своём долгом вампирском веку, сразу оценил мастерство и талант состоявшегося автора, недоумевая при этом, что же занесло того в эту таверну, где каждый был одержим лишь самолюбованием.

Впрочем, от размышлений вампира отвлекла ворвавшаяся в таверну троица, возглавляемая невыразительного вида толстяком с раскосыми глазами дауна и торчащими во все стороны, как пакля, жёсткими волосами.
Рвавшийся зачем-то впереди своих ничем не обращавших на себя внимание спутников, он выскочил на середину небольшого зала таверны и застыл, воззрившись на Мастера слова, который, казалось, не реагировал на происходящее -  всецело погрузившись в чтение.
В раскосых глазах дауна застыл безумный ужас, а на заляпанных грязью и кажется, плесенью, штанах, выразительно начало увеличиваться в размерах мокрое пятно.

«Быть Мастером – сиречь быть чудом.
Не всем такое знай, дано!»

Мастер слова закончил своё выступление убедительным обращением, и чуть поклонившись, спрыгнул со сцены и пошёл прямо на толстяка.
Тот издал хлюпающий звук. И поддерживая одной рукой обмоченные штаны, развернулся и бросился бежать из прочь таверны, едва не сбив при этом своих спутников с ног. Те переглянулись, не зная, что им делать.

А Мастер, пройдя мимо них, как проходят мимо урн с мусором, подхватил с одной из скамей таверны свой рюкзак, украшенный белой лентой, завязанной на бант умелой женской рукой, и не оглядываясь и не прощаясь ни с кем, вышел в прилегающий к таверне парк…

На сцену звали очередного выступающего…
Воющий как демон толстяк мчался по парку к выходу. Он был довольно резв, несмотря свою неуклюжесть и обмоченные штаны, и едва не сбил заходящую в парк девушку с ног, а увидев её в последний момент, нелепо хлюпнул и шарахнулся в сторону.
Точно в старый опавший клён головой.

Девушка, благородное лицо которой было отражало испуг при виде несущейся прямо на неё тушки, презрительно усмехнулась и двинулась дальше. Каждый, кто мог бы случайно увидеть её в этот час, не ошибся бы в своём определении.
По парку медленно шествовала Королева.
Нежную бледность лица подчёркивали роскошные чёрные волосы. Изящную фигуру, казалось, парящую в вечернем воздухе, овевали, укрывая, мягкие полы длинного черного пальто, похожие на крылья.

Мастер слов издали узрел свою Леди.
И рванул ей навстречу со стремительностью скорого поезда.

Раз.Два.Три.

Чистые, как ночь, глаза Королевы вспыхнули счастьем, и в следующий момент они обнялись, слившись в поцелуе, от страстности которого, казалось, в парке стали ярче даже фонари.

Со стороны таверны слышались визги и вопли очередного считающего что умеет петь создания. Под старым клёном ворочалось что-то невразумительное.

А Мастер и Королева рука об руку неспешно шли по парку, шурша опавшей листвой и любуясь последними кружащимися в воздухе осенними листьями в полном молчании.
Ведь для тех, кто хорошо знает цену людским словам -   они не имеют никакого значения.


Тем временем Генрих откровенно заскучал в таверне. Ему, воспитанному на поэзии Гейне и Шиллера, впитавшему с кровью жертв любовь к музыке Вагнера, глубоко претила бездарная самодеятельность того, что звучало в тот вечер со сцены.

Да и тематика номеров не слишком радовала разнообразием, а самое главное - глубиной. Темы “неудачных любовей”, “страданий жертв”, и “порицания не оценивших негодяев” превалировали даже над особенно популярной в это время темой убийств мирных граждан соседней страны, подаваемых как благо для страны этой.

Разве что давно покинувший таверну Мастер и ещё один юноша, чье явное волнение помешало тому выразительно прочесть свои добротного качества стихи, смогли умело избегнуть популярных в данном обществе тем.

Генрих стал было уже задрёмывать стоя, несмотря на жажду. Как вдруг почуял отвратительный, липко-багряный флёр низкоуровневого колдовства.
Происходящее на сцене действительно напоминало шабаш - странного вида существо, по которому было не понять, какого оно пола и вида, нелепо закутанное в обрывки разномастных тряпок, с множеством кос, заплетенных разноцветными верёвками било в бубен и гнусаво голосило, как мантру:

Я у мамы поэтесса
Не могу прожить без стресса
И легко проблем создам
Их решать, конечно, вам!
Несогласных - проклинаю
Ведь я лучше всех всё знаю
Как кто должен и зачем
Не решая своих тем
Лишь меня и добиваться
Только мне и отдаваться.
Погружу тебя во тьму,
Сердце после отниму

Сердце вампира неприятно заныло. Клыки сами выдвинулись,  а тонкая рука его метнулась вперёд, чертя открытой ладонью охранный щит.
Стало легче.

Происходящее в зале, однако, удивительным не было.
Хель и ещё несколько невыразительной внешности дам поднялись со своих мест и покачиваясь в такт ударам бубна, подвывали, щерясь в жутких гримасах.

Свечки на шкафу в углу таверны погасли….
Тем временем градус чёрного колдовства и полыхающей в нём злобы нарастал.

Генрих, из последних сил державший охранный щит, неожиданно, не отрывая взгляда от Хель, понял, что он ошибся. Белёсые от ненависти глаза, и слепое повторение колдовской мантры во вред всему сущему вскрыло в “бедной жертве негодяев” - полное злобы и яда чудовище.

Избрав своей жертвой её - вампир обрёк бы себя на отравление, а то и гибель.

Делать в таверне больше Генриху было нечего, и….
И в этот момент взгляды вампира и одержимой скрестились в пространстве таверны.

- Вот он - демон! - визг Хель был близок к ультразвуку, выворачивая душу вампира наизнанку, несмотря на щит. Ангелом он, конечно, не был, но чтобы так...

Генрих инстинктивно пригнулся - и барный стул, кинутый в его сторону одним из существ мужского пола, но также легко поддавшимся колдовству, разлетелся фейерверком щепок, врезавшись в колонну, которую подпирал вампир, аккурат на том уровне, где была его голова.

Обернувшись в падении большой белой ночной птицей, Генрих легко выпорхнул из открытой двери таверны, беснования в которой продолжались до глубокой ночи.

***

Прошло время. Охота вампира стала успешнее. Мастер Слова и Королева творили, совершенствуя свои умения и наслаждаясь своей жизнью. А те, кто собирались в старой таверне ради того, чтобы польстить своему самомнению - собирались там всё так же. Также плакались о том, какие они “жертвы”, и также брызгали своим ядом как в таких же, как они сами, так и в тех, кто однажды по случайности заглянул на фальшивый огонёк, но давно исчез, осознав ошибочность сего действия.