Сборник писем Марины Цветаевой

Я долго смотрел на эту книгу, прежде чем открыть ее. Сборник писем Марины Цветаевой к Борису Пастернаку, издание восьмидесятых, найденное на развале у метро. Страницы пожелтели, на обложке чьи-то карандашные пометки. Продавец хотел за нее пятьдесят рублей, я дал сто – не из щедрости, а из суеверия. Некоторые книги нельзя торговать.
Открыл наугад. Письмо от 12 июня 1926 года. Цветаева пишет о встрече, которая не состоялась. О том, как они могли бы увидеться в Париже, но что-то помешало. И вдруг фраза, от которой я оторопел: "Борис, мы никогда не встретимся. Потому что мы уже встретились – в том единственном месте, где встреча возможна".
Что она имела в виду? Поэзию? Пространство текста? Или нечто другое – то пространство, где двое могут присутствовать одновременно, не видя друг друга физически, но соприкасаясь некими внутренними измерениями своего существа?
Меня всегда завораживала эта странность их отношений. Десятилетия переписки, тысячи страниц – и всего несколько мимолетных встреч наяву. Причем встречи эти, судя по воспоминаниям, были неловкими, натянутыми, разочаровывающими. В реальности они спотыкались о собственную материальность, о неуклюжесть тел, о невозможность воплотить в физическом пространстве то, что так естественно существовало в пространстве письма.
Есть древнееврейское слово "маком" – место. Но мудрецы Талмуда использовали его как одно из имен Бога. Ха-Маком – Место. Не место в обычном смысле, не координата на карте, а само условие присутствия. То, что делает присутствие возможным. Бог есть Место мира, но мир не есть место Бога – так формулировали это парадоксальное понятие раввины.
Цветаева и Пастернак встретились в Маком. В том Месте, которое не является местом. Их встреча произошла не в пространстве Парижа или Москвы, а в некоем ином измерении, доступ к которому открывается через слово, через письмо, через особую напряженность внимания к другому.
Я подумал о своем друге Константине. Мы познакомились в интернете лет пятнадцать назад, на каком-то литературном форуме. Обменивались длинными сообщениями о Кафке, Беккете, Борхесе. Он жил в Новосибирске, я – в Петербурге. Мы ни разу не слышали голосов друг друга, не видели лиц. Только текст.
И в какой-то момент случилось странное. Я писал ему о своем кризисе – творческом, экзистенциальном, не знаю уж как назвать. О ощущении, что жизнь проходит мимо, что я застрял в каком-то коридоре между возможностями, не решаясь войти ни в одну дверь. Константин ответил через несколько дней. Его письмо было коротким, всего несколько абзацев. Но в нем содержалось точное понимание того, что со мной происходит – более точное, чем я сам мог бы сформулировать.
Откуда он знал? Как мог знать человек, который меня никогда не видел, который не знал обстоятельств моей жизни, имен людей, меня окружающих, деталей моей биографии? И вдруг я понял: он не знал этих подробностей, но он видел меня. Видел не через оптику глаз, а через оптику языка, через способ, каким я складываю слова, через ритм моих предложений, через выбор метафор.
Он встретил меня в Маком.
Физик Дэвид Бом говорил о "скрытом порядке" реальности. Он утверждал, что видимый нами мир – это лишь развертывание некоего глубинного порядка, недоступного непосредственному восприятию. Два электрона, разделенные световыми годами, мгновенно реагируют на изменение состояния друг друга не потому, что между ними передается сигнал, а потому, что в скрытом порядке они никогда не были разделены.
Может быть, человеческие связи работают похожим образом? Может быть, встреча двух людей – не событие, происходящее в определенной точке пространства-времени, а проявление чего-то, что уже существовало в скрытом порядке? И некоторые встречи вообще не нуждаются в физическом воплощении, потому что они совершаются в измерении более фундаментальном, чем трехмерное пространство?
Константин умер семь лет назад. Инфаркт, внезапно, в сорок два года. Я узнал об этом случайно, наткнувшись на некролог на том самом форуме, где мы когда-то познакомились. Странное дело: я не поехал на похороны (далеко, не было денег, множество причин), не видел его могилы, не знаю, как он выглядел. Но его смерть ударила меня сильнее, чем смерть некоторых людей, с которыми я годами жил под одной крышей.
Потому что Константин был реален для меня не в смысле физической реальности, а в смысле реальности присутствия. Он присутствовал в моей жизни более полно, более абсолютно, чем многие люди, которых я видел каждый день. И когда он умер, исчезла не совокупность атомов, составлявших его тело, а исчезло само это присутствие, этот уникальный способ видеть мир и высказывать увиденное.
Хайдеггер различал понятия "Da-sein" (вот-бытие, присутствие) и просто существование. Камень существует, но не присутствует. Человек не просто существует – он присутствует, он "здесь", он открыт миру и другим. Но степени этой открытости различны. Можно существовать рядом с кем-то десятилетиями и при этом не присутствовать для него по-настоящему. А можно обменяться несколькими письмами с человеком на другом конце света – и встретиться в полноте присутствия.
Я думаю о монахах-отшельниках, которые годами живут в пещерах, не видя ни одной человеческой души. Они одиноки? Христианские мистики говорили, что нет. Что в своих кельях они встречаются с Богом, с ангелами, с душами всех людей мира. Их одиночество – это не отсутствие связи, а ее предельная интенсификация. Они находятся в точке максимальной плотности бытия, там, где все встречи уже произошли.
Суфийский поэт Руми писал: "Влюбленные не встречаются где-то в конце. Они были всегда друг в друге." Это не сентиментальная метафора, а указание на онтологическую реальность. Встреча не создает связь – она обнаруживает связь, которая предсуществовала.
Но тогда что такое расстояние? Что такое разлука?
Я возвращаюсь к письмам Цветаевой. Вот она пишет Пастернаку в 1935 году, после того как узнает, что он не приедет в Париж: "Борис, я давно поняла: нам нельзя встречаться в пространстве. Мы встречаемся во времени. Точнее – в вечности, которая проступает сквозь время, как родник сквозь землю".
Вечность, проступающая сквозь время. Место, которое не является местом. Встреча, которая не нуждается в физической близости.
Я думаю о своей дочери. Ей сейчас семнадцать, она живет с матерью в другом городе. Мы видимся редко – раз в несколько месяцев – неделю-две. Когда она была маленькой, это отсутствие разрывало меня. Я чувствовал себя плохим отцом, чувствовал вину, страдал от невозможности быть рядом.
Но однажды случилось нечто странное. Я сидел в кафе, пил кофе, смотрел в окно на дождь. Обычный вечер, ничего особенного. И вдруг я почувствовал присутствие дочери. Не подумал о ней, не вспомнил – а именно почувствовал ее присутствие, такое же отчетливое, как если бы она сидела напротив меня за столом. Я знал, чем она сейчас занята (готовилась к экзаменам), знал ее настроение (тревожное, но не паническое), знал, что она думает обо мне в эту самую секунду.
Я позвонил ей. Она удивилась: "Пап, я только что хотела тебе написать. Откуда ты знал?"
Откуда я знал? Я не знал в интеллектуальном смысле. Я присутствовал. Мы встретились в том Месте, которое не измеряется километрами.
Квантовая физика говорит о нелокальности. Две частицы, однажды взаимодействовавшие, остаются связанными независимо от расстояния между ними. Измените спин одной – мгновенно изменится спин другой. Эйнштейн называл это "жутким действием на расстоянии" и отказывался в это верить. Но эксперименты раз за разом подтверждали: нелокальность реальна.
Что если сознание тоже нелокально? Что если связь между людьми существует не в пространстве, а в некоем другом измерении, где понятие расстояния бессмысленно?
Я вспоминаю историю, которую рассказывал мой учитель философии. В юности он влюбился в девушку по имени Анна. Они были вместе два года, потом она уехала учиться за границу. Переписывались, но постепенно связь оборвалась. Прошло тридцать лет. Он женился, развелся, обзавелся детьми, сделал карьеру. И вот однажды ночью ему снится Анна. Не воспоминание о ней, а она сама – в настоящем времени, уже немолодая, но узнаваемая. И во сне она говорит ему: "Мне плохо. Помоги".
Он проснулся в холодном поту. Несколько дней не мог избавиться от этого ощущения. Наконец через общих знакомых разыскал ее контакты. Оказалось, что в ту самую ночь, когда ему приснился сон, у нее случился тяжелый приступ депрессии. Она сидела на подоконнике открытого окна на шестом этаже и думала о том, чтобы шагнуть вниз.
Совпадение? Может быть. Но таких совпадений слишком много, чтобы списать их все на случайность. Моя гипотеза: люди, однажды встретившиеся в Маком, остаются связанными навсегда. Физическое расстояние, время, забвение – всё это не разрывает связь, а лишь переводит ее в режим скрытого присутствия. Но в критические моменты эта связь активируется, прорывается в сознание, заставляет нас действовать.
Есть буддийская концепция "Сети Индры". Вселенная уподобляется гигантской сети, в каждом узле которой находится драгоценный камень. Каждый камень отражает все остальные камни, и в каждом отражении содержатся отражения всех других камней, и так до бесконечности. Каждое существо – это узел в этой сети, отражающий все остальные существа.
Встреча – это момент, когда два узла сети начинают резонировать особенным образом. И этот резонанс не прекращается. Он может затихать, становиться почти неслышимым, но он продолжается. И иногда, в тишине, в момент особой внимательности, мы слышим его снова.
Я закрываю книгу Цветаевой. За окном уже темнеет. Включаю лампу, завариваю еще чаю. Думаю о всех людях, которые прошли через мою жизнь. О тех, кого я любил, и о тех, кто любил меня. О друзьях, потерянных в суете лет. О мимолетных знакомых, чьи лица я уже не помню, но чьи слова почему-то врезались в память.
Где они все сейчас? Разбросаны по городам и странам, живые и мертвые, счастливые и несчастные. Но в каком-то смысле мы всё еще вместе. В том Месте, которое не место. В той точке, где все встречи уже произошли и продолжают происходить вечно.
Завтра я напишу письмо. Кому – не знаю еще. Может быть, человеку, которого не видел двадцать лет. Может быть, тому, кого никогда не встречал в физическом мире. Просто напишу: "Привет. Я знаю, что ты здесь."
И он поймет.