Твари аравийских песков

Слушайте же, о путники, что случилось в ту ночь, когда луна висела над пустыней словно окровавленный серп, а звезды мерцали холодным светом, точно глаза мертвецов.
Принц Касим, отшельник Фабиан и купчиха Эсмеральда разбили свой лагерь у высохшего вади — там, где некогда текла вода, а теперь лишь белые кости прежних караванов торчали из песка, словно пальцы утопленников. Огонь их костра был скуп, ибо топлива в тех краях — лишь колючий хворост да верблюжий помет. Касим точил свой ятаган, насвистывая мелодию, которую выучил в гареме своего отца. Эсмеральда перебирала жемчуга, считая барыши от сделки в Сане. А Фабиан — этот странный человек в рваной рясе, глаза которого видели слишком много — молился на четках из человеческих зубов.
— Здесь нельзя оставаться, — прошептал отшельник, когда ветер вдруг стих, и тишина легла на дюны, как саван. — Эти места прокляты. Еще со времен, когда Александр Двурогий гнал своих слонов через пески.
Но Касим лишь рассмеялся — смех его был беспечен, как смех всех тех, кто еще не заглянул смерти в лицо.
А потом они услышали плач.
Человеческий плач, тонкий и жалобный, словно ребенок потерялся в барханах. Касим вскочил на ноги, рука его потянулась к мечу. Эсмеральда замерла, жемчужина застыла между ее пальцами. Только Фабиан закрыл глаза и стал шептать молитву на непонятном языке.
— Не ходи, — выдохнул он. — Это не человек. Это мантикора.
Но было уже поздно. Из тьмы ночной выползло существо. Тело его было львиным — золотая шкура, мускулы, перекатывающиеся под кожей, как змеи. А морда была почти человеческой, с гримасой, искривленная подобно ужасной улыбке, и три ряда зубов блестели в свете затухающего костра. А хвост — изгибался над спиной, как у скорпиона, завершаясь жалом цвета желтой кости, из которого сочился яд, пахнущий гниющим мясом.
Плач прекратился. Вместо него раздалось мурлыканье — низкое, утробное, от которого кровь стыла в жилах.
Касим выхватил ятаган, но Мантикора оказалась быстрее. Хвост ее взметнулся, описал дугу в воздухе, и жало вонзилось в плечо принца.
Касим замер. Его кожа побледнела, посерела, стала шершавой. Глаза его расширились в ужасе и застыли, не моргая. Рот открылся в безмолвном крике. И плоть его, мускулы, кости — всё обратилось в камень. Статуя стояла перед ними, совершенная в своей агонии, и лишь ятаган со звоном упал на песок.
Эсмеральда закричала. Фабиан схватил ее за руку, потянул назад. Мантикора развернулась к ним.
Но тут земля задрожала.
Из-за дюны, двигаясь странной, плавной поступью, появилось второе чудовище. Передняя часть его тела была пантериной — черная, как полночь, с изумрудными глазами, горящими жаром древней ярости, как сама пустыня. Но задняя часть была верблюжьей, с горбом, тощими ногами и хвостом, которым оно хлестало воздух. Оно двигалось бесшумно, и от него исходил тлетворный запах.
— Камелопард, — воскликнул Фабиан, вспомнив описание из манускриптов, которые он читал в монастыре. — Пожиратель плоти, охотник в ночи.
Два чудовища замерли, глядя друг на друга. Мантикора зарычала — рык казался словами, почти проклятием на каком-то неведомом языке. Камелопард ответил воем, от которого песок осыпался с барханов.
А потом они бросились друг на друга.
Мантикора била хвостом, но камелопард непостижимым образом уворачивался, словно кошка, кусая клыками львиную шкуру. Жало вонзилось в верблюжий бок. Когти рвали, зубы кусали, кровь тварей брызгала на песок, где она шипела и дымилась.
Фабиан тащил Эсмеральду прочь, спотыкаясь о камни. Позади них был ужасный рев, треск ломающихся костей, чавканье морд, рвущих плоть.
А потом — тишина.
Когда они остановились, задыхаясь, и обернулись, на песке лежали два мертвых чудовища. Мантикора — с разорванным горлом, хвост ее все еще дергался в конвульсиях. Камелопард — наполовину обратившийся в камень, с застывшим воем на мертвых губах.
И между ними — статуя принца Касима, его последний крик запечатлен в граните навечно.
Они не тронули его. Они двинулись дальше, через барханы, под невозмутимыми звездами. Эсмеральда больше не считала жемчуга. Фабиан больше не молился.
Иногда, говорят, караваны до сих пор могут встретить ту статую. Некоторые принимают ее за древнего идола. Другие — за памятник забытому герою. Но старые бедуины знают правду. Они обходят то место стороной, бормоча заклинания, и ночью, когда ветер воет в вади, они слышат звук, похожий на человеческий плач.

Так завершается история, рассказанная мне старым караванщиком в Адене, когда луна была красной, а вино — горьким. Верить ли ей — решать вам. Но если услышите плач в пустыне — бегите. И не оборачивайтесь.