Кощей. Исповедь в Игле

Я не был рождён ни царём, ни злодеем.
Я был человеком. И звали меня
Не Кощей, а Мирослав. И владея
Лишь садом да домом у быстрого дня,
Что речкой бежал, я был счастлив. Была
Со мной моя лада, моя Заряница.
Она, словно песня, по саду плыла,
И в косах её заблудилась жар-птица.

Но мир был жесток. И пришла к нам беда —
Не войско, не мор, а седая колдунья.
Сказала: «Твоя красота, как вода,
Уйдёт. Но спасу тебя в час полнолунья.
Отдай мне лишь каплю своей души,
Чтоб я запечатала в сердце кристалла.
И будешь цвести ты в оковах тиши,
Пока не коснётся кристалла металла».

И дева моя, испугавшись морщин,
Согласилась. Колдунья взяла её смех,
Тепло её кожи, румянец долин
С её щеки. И на виду у всех
Сковала всё это в иглу, что сияла,
Как первая утренняя звезда.
«Вот вечная юность», — старуха сказала.
И сгинула прочь. Навсегда. Навсегда.

А дальше... всё было, как в страшном бреду.
Моя Заряница не старилась, да.
Но стала холодной, как лёд на пруду.
В глазах её — та же была красота,
Но не было жизни. Пустая икона.
Она не смеялась, не плакала, нет.
Она лишь сидела у края затона,
Глядя на свой немеркнущий свет.

Я понял, что ведьма её обманула.
Душа её билась в той тонкой игле!
А тело, что смерть и года отпугнула,
Скиталось живым мертвецом по земле.
Я бросился к ней: «Мы разрушим кристалл!»
Она закричала, как раненый зверь:
«Не смей! Я не стану уродливой! Стал
Ты мне ненавистен! Уйди, запри дверь!»

Я понял, что яд вечной юности сладок.
И чтобы спасти её душу, я должен
Был выкрасть иглу. Мой поступок был гадок
В её же глазах. Путь мой был непреложен.
Я выкрал иглу. И бежал, что есть мочи.
А вслед мне неслось, разрывая туман:
«Будь проклят! Живи до скончания ночи
Вселенной! Будь костью, а не Мирослав!»

И тело моё стало сохнуть и тлеть.
Плоть спала. Остался один костяк.
Я больше не мог ни любить, ни жалеть.
Я стал тем, кто вечно скрывается в мрак.
Кощеем. Хранителем хрупкой души,
Чтоб кто-то случайно её не разбил.
Я прятал её в вековечной тиши.
Я не был злодеем. Я просто... любил.

И вот ты пришёл, молодой и румяный,
Иван-Царевич, за смертью моей.
Ты ищешь ларец мой, дуб мой окаянный...
Послушай, до славы своих ратных дней.

«Ты держишь в плену, — говоришь, — Василису!»
О, нет. Я храню её прах и покой.
Та дева, что в башне, как пленная крыса,
Сидит, — это лишь оболочка, пустой
Сосуд. А душа её — вот, на ладони,
Сверкает и бьётся в кристальной тюрьме.
Сломай её, витязь, на каменном лоне —
И ты принесёшь не свободу, а тьму.

«Ты лжёшь! — ты кричишь. — Ты чудовище, вор!»
Я вор, да. Я выкрал её у неё.
Чтоб этот безумный, пустой разговор
Не длился столетьями. Это — моё
Проклятье. Сломаешь иглу — и вернётся
К ней старость, и боль, и недолгий удел.
И тело её в тот же миг распадётся
Во прах, ибо срок его вышел. Хотел
Ты этого, витязь? Убить красоту,
Чтоб вызволить то, что давно уж мертво?

Возьми её. Юную. Эту. Пустую.
Веди её к солнцу. Твоё божество —
Лишь облик. А я остаюсь в темноте
С душой, что поёт и смеётся в игле.
Я вечный хранитель её в наготе
И правде. На этой проклятой земле.
Иван-Царевич меча рукоять
Сжимал, и в глазах его праведный гнев
Пылал, не желая ни слушать, ни внять.
«Ты сказками, костяной дед, нараспев
Пытаешься разум мне заворожить!
Но сердце героя не примет обман.
Ты должен за зло своё смерть заслужить,
И я излечу мир от этих вот ран!»

«Герой, — проскрипел я, — ты видишь лишь рану,
Но лекарь из дьявола — худший из зол.
Ты хочешь спасти её? Что же, не стану
Держать. Забирай. Проводи на престол.
Но прежде чем ты свою миссию кончишь,
Я дам тебе выбор, чтоб совесть была
Чиста у тебя. Ты ведь правды захочешь?
Смотри же, как действует эта игла».

Я встал со своего трона из пыли
И жестом повлёк его к зеркалу. То
Не простое стекло, что в хоромах царили,
А гладь из обсидиана. Никто
Не видел в нём облик свой. Только лишь суть.
Я молвил: «Смотри на царевну свою.
Я дам ей на миг её душу вернуть.
Смотри, как она будет биться в раю,
Который ты ей приготовил, о, витязь».

Я поднёс иглу к ледяной черноте
Обсидиана. И зеркало вдруг
Покрылось рябью, как вода на пруде.
И в нём проступил не мой костяной круг
Ребра, а та башня, где дева сидела.
Она, как и прежде, глядела в окно,
Пустая, прекрасная кукла из мела.
Ей было, казалось, уже всё равно.

Но вот остриё прикоснулось к стеклу.
И в тот же момент отраженье её
Вздохнуло! И будто прогнав полумглу,
Сознание в ней встрепенулось. Живьём
Забилась душа! Она вздрогнула, будто
От долгого сна пробудилась. Глаза
Наполнились мыслью. И в эту минуту
В них брызнула горькая, злая слеза.

Она оглядела покои свои —
Шелка, самоцветы, узоры на стенах.
И в крике её не мольбы о любви,
А ужас звучал в этих каменных пленach.
«Где я?! Что со мной?! — её голос дрожал. —
Я помню... тот сад... Мирослав... где он?! Где?!
А после... лишь холод...» И страх побежал
По коже её, как круги по воде.

Она подбежала к другому зерцалу,
Что в башне висело. И вскрикнула вновь.
Она своё юное тело узнала,
Но видела — в нём застывает любовь,
Как сок на морозе. «Я... я не старею?
Проклятье... Старуха... Оно всё сбылось!
Я кукла! Я призрак! Я не владею
Собой!» И металась она, словно гость
В своём же прекрасном, но мёртвом дому.

Иван-Царевич смотрел, побелев.
Он видел не радость спасённой души.
Он видел агонию, ярость и гнев
Того, кто заперт в золочёной тиши.

«Что... что это?» — выдохнул он, отступая.
«То правда, — ответил я тихо ему. —
Душа её помнит, как билась, живая.
И видит свою дорогую тюрьму.
Она не желает быть вечно красивой.
Она хочет плакать, смеяться и жить!
И стать через годы седой и морщинистой,
И рядом с любимым в могиле почить».

Я убрал иглу. И в обсидиане
Царевна опять замерла, застыла.
Лишь капля слезы на щеке, как в тумане,
Жемчужиной скорбной о чуде том говорила.

«Теперь выбирай, — я сказал, поворачиваясь
К нему, и в глазницах моих было сухо. —
Ты можешь забрать это тело. И маяться
С пустой красотой, что глуха и бездушна.
И будешь героем, спасителем девы.
Иль можешь уйти. И оставить иглу
Мне. Я — её страж. Мои костяные напевы —
Единственный гимн её светлому сну.
Я буду хранить её душу, пока
Не рухнет сей мир. А ты будешь свободен.
Но славы не будет. Река
Забвения смоет твой сказочный подвиг.
Что выберешь, витязь? Сияющий прах
Иль правду, что вечно таится во тьме?»

Иван-Царевич стоял на костях,
Что пол застилали. И в полном уме
И твёрдой он памяти должен был сделать
Свой выбор. Не сказочный. Жизненный. Тот,
Что душу его мог навеки отделать
От славы... иль ввергнуть в пустой хоровод.

Молчание длилось, казалось, сто лет.
Иван-Царевич смотрел на иглу.
В ней бился немыслимый, солнечный свет,
Что мог бы развеять любую полумглу.
Он мог бы забрать её. Мир бы прославил
Его, как спасителя дивной красы.
Он правила сказок бы все не нарушил,
И чаша весов бы склонилась... Весы
Дрожали в его помутневшей душе.

Он видел свой путь, что был ясен вчера:
Сразить нечестивца, принцессу в шатре
Укрыть от беды, и с утра до утра
Пиры закатить. Но на этом костре
Чужого страдания слава — лишь дым.
Он поднял глаза, и в них не было злости.
«Я вижу, что сад твой стал домом седым
Для духа её. А твои — только кости».

Он медленно снял свой булатный клинок,
Что дедами кован был в огненной кузне.
И положил его у моих ног.
«Я не палач, чтоб вершить самосудно.
И я не судья, чтобы выбирать,
Какая из жизней важнее. Я — гость
В чужой повести. И мне не пристало ломать
Ни душу, ни тело, ни эту вот кость
Проклятья. Я... просто уйду. И скажу,
Что замок твой пуст. Что Кощей — это миф».

Он поклонился. «Я вам услужу
Молчанием». И, своё сердце смирив,
Он развернулся и тихо пошёл
К выходу, в мир, где сияет заря.
Он подвиг свой главный, быть может, нашёл —
Тот подвиг, что он совершил... зря.
Зря для молвы. Но не зря для души.

«Постой! — я вскричал. Голос треснул, как лёд. —
Ты сделал свой выбор. Теперь — моя очередь.
Мой век на исходе. Мой дух устаёт
Держать эти кости. И горькая горечь
Столетий мне высосала все силы.
Я — страж. Но и стражнику нужен покой.
Прошу, окажи мне последнюю милость,
Исполни мой замысел смертной рукой».

Я протянул ему хрупкую иглу.
«Возьми. И ступай в ту высокую башню.
Там дева сидит. Поднеси её к мёртвому зелью,
Что спит в ней. Не бойся. Не будет ей страшно.
Душа и сосуд её вновь станут целым.
Проклятье колдуньи развеется в прах.
Она обретёт то, чего так хотела —
Покой. На моих и твоих глазах».

Иван-Царевич, помедлив, взял иглу.
Её свет в его молодой руке
Казался теплом, что прогнало полумглу
Сомнений. «И что будет с вами в тоске
Без неё?» — он спросил, глядя в мои глазницы.
«Моё проклятье держалось на ней.
Когда обретёт свою душу царица,
Я стану тем, кем я был в свете дней —
Простым человеком. И прахом. И тенью.
Мой долг будет кончен. И я упаду
Последним осенним, иссохшим растением
В моём, позабытом тобою, саду».

Он сделал всё так, как просил я. Он в башню
Вошёл. Подошёл к той, что вечно ждала.
И к сердцу её, к красоте её вчерашней,
Прижал он сверкающий кончик иглы.

Игла растворилась, как льдинка в ладони.
И тело царевны на миг засияло
Таким нестерпимым, слепящим огнём,
Что, казалось, само солнце в мире восстало.
А после... тот свет стал тускнеть и слабеть.
И юность сошла с её дивного лика,
Как тает весною ненужная медь
Снегов. И морщинок печальная книга
Покрыла чело. А потом седина
Коснулась волос. И улыбка простая,
Спокойная, словно речная волна,
Легла на уста её, всё принимая.

Она превратилась в древнюю старушку,
Что тихо сидела в своём кресле.
И выдохнув, словно пустую игрушку
Оставив, душа её к звёздам вознеслась.
А тело рассыпалось в горсточку пыли,
Что ветер подхватил и унёс в окно.
Туда, где когда-то они так любили
Смотреть на закат. Так давно. Так давно.

И в тронном зале, на груде костей,
Упал на колени седой человек.
Плоть на мгновенье вернулась. «Прости...» —
Прошептал Мирослав, закрывая свой век.
И тоже стал прахом. И ветер смешал
Две горстки пылинок в единый поток.

Иван-Царевич стоял и молчал.
Он выучил самый жестокий урок:
Что смерть иногда — величайшее благо.
И истинный подвиг — не слава, а смелость
Вернуть двум влюблённым их общую сагу,
Где «вместе навеки» — не вечность, а цельность.