О твари Карк-и-Газаль, записанное со слов тех, кто

О твари Карк-и-Газаль, записанное со слов тех, кто видел

Слушайте же, о достойные, что поведал мне Ахмед аль-Рашид, торговец пряностями из Дамаска, когда мы делили кальян в караван-сарае близ Исфахана. Клянусь бородой Пророка, говорил он, дрожа от воспоминаний, есть в пустынях Персиды тварь такая, что даже и  Авиценна не хотел упоминать о ней в потаенной главе своей "Зоологии Востока" — той самой, хранящаяся в подвалах Багдадской библиотеки.
Карк-и-Газаль зовется она — дитя проклятого союза скорпиона и газели, рожденное, как говорят зороастрийские жрецы, когда Ахриман плюнул на священный огонь. Представьте себе, если сможете: стройное тело газели, но покрытое не шерстью, а черным хитином,  переливающимся в лунном свете как масло на воде. Ноги — тонкие, с раздвоенными копытами, но в каждом копыте прячется жало. А хвост! Не изящный хлыстик газели, а толстый, сегментированный бич скорпиона, увенчанный жалом размером с кинжал бедуина.
— Бредни пустынных кочевников, — фыркнул тогда Торвальд, кузнец-варяг, нанявшийся охранять наш караван. Человек он был дюжий, с руками как молоты, и смеялся над всем, чего не мог пробить своим топором.
Принцесса Лиара — да, та самая, изгнанная дочь шаха Хосрова, путешествовавшая под видом танцовщицы — лишь загадочно улыбнулась, перебирая четки из лазурита.
Но вот, на третью ночь пути через Деште-Кевир, великую соляную пустыню, мы достигли оазиса Чашме-йе-Морде — Источника Мертвых. И там, среди чахлых пальм и солоноватой воды, случилось то, из-за чего я поседел за одну ночь.
Сперва были миражи. Не обычные пустынные обманки с озерами и городами, нет. Это были... тени. Быстрые и мелькающие. Торвальд первым заметил их — тени, бегущие против движения луны, словно насмехаясь над законами мироздания.
— Джинны? — спросил я, но принцесса покачала головой.
— Джинны не оставляют следов в песке, — сказала она, указывая на странные отметины: парные точки от копыт и извилистая борозда между ними.
А потом тварь явилась. Не сразу, о нет! Сначала мы услышали ужасный звук, будто блеял козленок и скрежетал металл. Торвальд схватился за топор, я — за саблю, но оружие казалось детской игрушкой против того, что выступило из тьмы.
Карк-и-Газаль двигалась как танцовщица и убийца одновременно — грациозные прыжки газели сочетались с хищной целеустремленностью скорпиона. Глаза ее — четыре глаза! — горели зеленым огнем, а когда она открывала пасть, там виднелись ряды мелких зубов, похожих на осколки обсидиана.
Торвальд, храбрец и глупец, бросился вперед с боевым кличем викингов. Тварь увернулась с невозможной скоростью, и ее хвост хлестнул как бич. Жало вонзилось кузнецу в плечо прямо через кольчугу, и он рухнул как подкошенный.
— Мертв? — крикнул я.
— Хуже, — ответила принцесса. — Смотри на его глаза.
Глаза Торвальда были открыты, в них отразился ужас, тело оставалось недвижимым. Лишь слезы текли по щекам.
Тварь приблизилась к нему, и тут я понял самое страшное: она собиралась пожирать его живьем, начиная с ног, пока он все чувствует, но не может даже закричать.
— Огонь! — закричала принцесса.
Пока я метался к поклаже, она начала петь. Не просто петь — выводить древнюю персидскую балладу о Рустаме и потерянных душах Мазандарана. Голос ее, чистый как горный ручей, заставил тварь замереть, повернуть свои четыре глаза к ней.
Я швырнул в костер пригоршни благовоний. Дым взвился столбом — густой, почти осязаемый, с запахом древних храмов и молитв. И тут началось невероятное.
Карк-и-Газаль задергалась в судорогах. Но не от дыма! Принцесса продолжала петь, и с каждой строфой тварь словно... уменьшалась. Она постепенно исчезала. Хитин стал тускнеть, очертания расплываться.
— Иллюзия питается страхом! — крикнула Лиара между куплетами. — Яд ее — не яд, а врата в собственные кошмары жертвы! Торвальд парализован собственным ужасом!
И тогда я понял. В трактате Авиценны была приписка мелким почерком: "Сия тварь есть не тварь, а тень твари, питающейся тенями души". Карк-и-Газаль была реальна, да, но ее власть над нами — лишь настолько, насколько мы сами позволяли страху овладеть собой.
Принцесса допела балладу — ту часть, где Рустам понимает, что демоны Мазандарана сильны лишь в темноте невежества. И с последней нотой тварь... изменилась. Она все еще была чудовищем, да, но теперь мы видели ее истинную суть — жалкое существо размером с шакала, покрытое струпьями, с единственным работающим глазом.
Она попятилась, жалобно скуля, и исчезла в песках. А Торвальд закашлялся, отплевываясь песком и проклятиями на четырех языках.
— Что... что это было? — прохрипел он.
— Урок, — ответила принцесса, снова перебирая четки. — В пустыне самый страшный враг — не жажда и не твари, а страх перед неизвестным. Карк-и-Газаль существует, это правда. Но ее яд — лишь ключ, открывающий двери нашего разума навстречу кошмарам.
Позже, когда мы покинули проклятый оазис, я спросил у принцессы, откуда она знала про балладу.
— Мой отец изгнал меня не за то, что я танцевала, — тихо ответила она. — А за то, что я читала запретные книги. В том числе — полную версию "Зоологии Востока". Там, в конце, Авиценна пишет: "Против тварей тьмы сильнейшее оружие — не меч и не заклятье, а песня,  напоминающая душе о свете".
И знаете что? С тех пор я всегда ношу с собой мешочек ладана. И напеваю персидские баллады. На всякий случай.
Так говорил Ахмед аль-Рашид, и я, смиренный переписчик, свидетельствую: на его плече до сих пор виден шрам в форме полумесяца. А в караван-сараях Персиды до сих пор предупреждают: если увидишь тень, бегущую против луны — пой, путник. Пой, пока есть голос.