Карандаш

Вот он лежит. Отсечённый угол света
на жерди деревянной, несущей в себе
не память о лесе, но нечто вроде обета
молчания, что прерывает нужда, в черте,
цифре, пометке на полях.

Он тёплому телу предпочитает холод
пространства меж большим и указательным...
Ибо в том зазоре— признак свободы от рода,
от племени. От суеты пищевой цепочки.
Он— мысль о черте, ещё не ставшая чертой.

В его начале — игла, остриё, остриё иглы.
В его конце— тупик, оплавленный трением
о шершавую плоскость. Между ними — миры.
Между ними— закон всемирного тяготения
к значку, к курсиву, к перечню, к «нет» на полях.

Он — тиран и раб одновременно. Ибо диктует
точность штриха, но стёрт — по первому жесту.
Он знает цену караванам, руде, геологии,
чтоб в итоге служить каракулям, чертежу колумбария,
или сумме, что не сходится, или строке про любовь.

Он — свидетель того, как идея, теряя невинность,
въезжает в материю; как, сея пыль,
он сам себя истощает в ничто. В безразличие
ластика. В прах на столе. В бледный символ.
И это— лучшая из метафор для души.

И когда от него останется шестигранный обрубок,
который не поместится в точилку, его
отбросят в ящик, где ворох скрепок, как пепел
сожжённых мостов, и квитанций, чья давность
превысила срок исковой. И забудут.

Но даже там, в ржавой тьме, он будет хранить
свою внутреннюю ось, свой стержень из тьмы и давления.
Ибо он— не о том, как оставить след.
Он— о том, как исчезая, становиться текстом.
Как, умирая, дарить линию, что пересекает время.