Текучее золото русского языка. Виктор Карпушин

ТЕКУЧЕЕ ЗОЛОТО РУССКОГО ЯЗЫКА
Поэтика Виктора Карпушина
http://stihi.ru/avtor/1802nov

Как же я люблю такую поэзию! Простую и глубокую, без позы, без нарочитости и манерности… Люблю и эту свободную, раскованную бессюжетность – ибо сюжет здесь жизнь сама, начинающийся с того самого момента, как автор выхватил кусочек её ткани своим острым зрением и поместил в рамку стихотворения. Такой поэзии даже образы навороченные не нужны, потому что вся её прелесть, вся сила – в тишине смыслов, в ясности авторской души, в точности деталей, в удивительной достоверности подсмотренной у жизни картинки, угаданной судьбы, раскрытого характера, услышанного разговорца… Поэзия, подмечающая жизнь как есть, но при этом переводящая её, эту жизнь, из обыденности – в текучее золото русского языка, в плоскость духовного, в преображённое авторским чувствованием слово.

Впрочем, до чего же мне не по душе это устойчивое выражение – «плоскость духовного»! Не плоскость, конечно же, а величайшая объёмность духовного, стерео, 3D, всеобъемлющая многомерность его! Причём и в отображении этого самого духовного поэт естественен и не пытается как-то искусственно возвысить понятия, слишком пафосно высветить ощущения – нет, совсем нет! Духовность и здесь растворена в жизненном, является частью судьбы, ежедневной философии проживания, нравственная основа существования. Это особая пластика письма – ничего наигранного, ничего вычурного, вовсе ни капли притворства или аффектации. Зато какая точность эмоциональных переживаний и одновременно – твёрдость жизненной позиции, какая пронзительность строки! Одно из сильнейших и очень показательных в этом смысле – стихотворение «Окошко»:

(...) Вся жизнь моя вписалась в то окошко,
Когда в квадрате бледно-слюдяном
Горит лампада, спит на лавке кошка
И стол застелен бабушкиным льном.

Вполголоса вздыхают половицы,
Но в этом нет предчувствия тоски…
И наст прозрачней детской роговицы
На взгорке возле замершей реки.

Какое чудо – эта метафора: «наст прозрачней детской роговицы»! В этом сравнении не только зримо даются читателю цвет и материал, но и – что куда важнее! – создаётся ощущение нежности, хрупкости, тончайшей эфемерности новорождённого наста. Ещё один удивительный эпитет, и тоже о реке – в стихотворении «Не стрекозиные крылья…»:

Глядь – и продолбит прореху,
И различишь, хоть с трудом,
Подслеповатую реку
Под новорожденным льдом.

Никаких специальных красивостей, никаких особенных литературных изысков – но какая гармония смысла и зрительного ряда: подслеповатая река, новорожденный лёд!.. Восторг! Да, если поэт и использует образы – то именно такие: не претенциозные, не специально придуманные, а взятые из знания жизни, из прожитых бытовых ситуаций, из сокровищниц мудрой, наблюдательной, подмечающей каждую деталь, каждую мелочь мельчайшую, души – как, например, вот этот: «Луны сургучная печать» (из стихотворения «Вкрапления дождя и света…») Это сравнение вовсе не для одной красоты поэтом взято и не на одной лишь внешней похожести основано – оно задаёт тон, настроение всему стихотворению в целом, передаёт тяжёлую медлительность раздумий, закрытых от внешнего мира потаённых дум литературного героя, который если и не является полным двойником автора, то уж точно во многом схож с ним в чувствах и мыслях…

Кстати, «лунных образов» у Карпушина много, и всякий раз это что-то новое и внезапное. Например, вот так: «Надтреснутая, как пластинка, // Луна, скользнувшая в затон». Какая пластинка имеется автором в виду? Возможно, молодёжь уже и не поймёт этой символики, но в расшифровке метафор нужно всегда опираться на время, в которое жил или продолжает жить автор. В данном случае, конечно, имеются в виду виниловые музыкальные пластинки, популярные в середине прошлого столетия. Не так уж и давно сие было – я застала это время и, ещё учась в музыкальном училище, прослушивала игру классических пианистов на «виниле». Но виниловые пластинки были весьма хрупкими и нежными: стоит неловко поставить иглу – и вот уже царапина, а чуть стукнешь – трещина… Вот такая же хрупкая, мелодичная и тонкая-звонкая и карпушинская луна в стихотворении «Трилистник клевера. Тростинка…»
Но есть и другие «лунные ракурсы» – например, сравнение молодой луны с юным ростком: «Когда проклюнется луна…» в одноимённом стихотворении. А в стихотворении «Простуженных дворов прорехи» поэтом даётся такой неожиданный, буквально «медицинский» образ: «Луна – надломленной таблеткой, // Которая опять не впрок…» И сразу же возникает ассоциация с бессонницей, с тягостными, лишёнными сна ночами, которые для любого поэта – и сладостная возможность творческих прорывов, и приговор, и пытка… Вот так: небольшой штрих, одна ёмкая параллель – а сколько дополнительных красок и смыслов открывается читателю!

И как же далеко такой безупречной, естественной эстетикой отодвигаются все эти новомодные лунные лимонные либо апельсиновые ломтики, дынные дольки, сахарные полукольца в ванильных муссах облаков, все эти жеманные «кулинарные» образы, свойственные нежному перу возвышенных дамочек (и не только, грешит этим и мужское стило!), насаждаемые сегодня повсеместно! У Виктора Карпушина ни слова фальшивого, ни звука чужого – всё своё, незаёмное, выверенное не поэтическим слухом даже, но несуетно обретающейся душой, всем образом жизни и укладом быта, простым, личным и в то же время глубоко народным, исконным. А юмора народного, а печали вековой зато здесь – вдосталь! Пить – не напиться!

Причём юмор и печаль, как это всегда бывает в истинно русском человеке и, соответственно, в русской поэзии, почти всегда часть целого, они не антиподы, между ними нет конфронтации – они, можно сказать, две стороны одной медали. Таково, например, стихотворение «Купите ступу, заодно метлу…» с саркастичными упоминаниями сказочных героев вроде чертей и лешего (впрочем, здесь они очень органичны, как неизменная и неизбывная составная бытования) и горьким заключением: «Пусть есть метла – печаль очистить нечем…» Таковы и многие другие стихи поэта, где грустное так плотно и прочно переплетено с насмешливым или дерзко-задиристым, а язвительно-саркастическое – с печальным, что порой их друг от друга и не отделить. Как, например, вот в этом, одном из программных стихотворений Карпушина:

Провинция! Неужто вся
Ты состоишь из грустных лиц?
Избушки чёрные косят
На клинья перелётных птиц.

Не вымолить, не отмолить
Покрытые снежком поля.
Соседа проще похмелить,
В синице видеть журавля.
…………………

Когда нет смысла вспоминать
О не сложившихся делах…
И верить в Божью благодать
В глухих заснеженных углах.
(«Провинция! Неужто вся…»)

В этом явлены читателю великие в своей сердечной правде и магнетизме тютчевские слова о том, что «умом Россию не понять» – в неё можно только верить, только любить её, только измерять чувством, только обнимать душой. Потому что не разложить на атомы и не объяснить очень многого в ней, лежащего в области чудесного и несказа́нного. Ибо – Господом хранима.

Простота и несуетность жизни самого поэта воплощена и в его стихах. И отношение к собственному творчеству, а равно и к славе, – без пафоса, без суеты, честное и спокойное, как к дару, требующему и труда, и сил, и развития, и озарения, и помощи крылатых собратьев по перу… Уже в ранней юности появились публикации первых поэтических опытов Виктора Карпушина: это были конец 60-х – начало 70-х годов прошлого века, стихи публиковались в районной газете «Знамя коммунизма», и на почту молодого стихотворца даже приходили первые скромные почтовые переводы. В те годы поэтические публикации ещё оплачивались – как положено, построчно, и каждый пишущий мог почувствовать гордость за свой труд. Пусть и невысокие были гонорары, но всё же они были.
Более же серьёзная и углублённая литучёба пришлась у поэта на десятилетие с 1976 по 1986 годы, когда при Дворце культуры «Машиностроитель» в Балашихе работала литературная студия «Метафора», которой руководил Борис Александрович Коршунов – научный сотрудник отдела литературоведения Института информации АН СССР. Виктор Викторович вспоминает, что в гости к балашихинским литераторам приезжали настоящие знаменитости: Николай Старшинов, Александр Межиров, Юнна Мориц, Булат Окуджава, Римма Казакова, Фазиль Искандер – и другие знаковые люди советской литературы. Также участвовал во встречах, обсуждениях произведений, выступлениях перед трудовыми коллективами города и района и поэт, лауреат премии Ленинского комсомола Николай Дмитриев, проживающий в Балашихе.
По образованию медик (он окончил I Московский медицинский институт им. И.М. Сеченова), Виктор Карпушин всё же по зову души оставил службу и в аптеке, и во Всесоюзном научно-исследовательском институте противопожарной обороны МВД РФ ради работы со словом, ради прямого разговора с читателем и слушателем: многие годы поэт трудился корреспондентом районного радиовещания, за что имеет благодарности и памятные знаки.

Своим же литературным учителем он считает Леонида Николаевича Чашечникова,
члена СП СССР, выпускника Высших литературных курсов при Литинституте, который какое-то время жил в Балашихе и тепло отнёсся к молодому дарованию, помогая ему обрести веру в себя и стать профессиональным литератором. Именно Чашечников и предложил своему талантливому «подопечному» вступить в Союз писателей. Сам Виктор Карпушин рассказывает о том времени с благодарностью и теплом: «На дворе были «святые 90-е», многое в стране менялось не в лучшую сторону, и как раз тогда Леонид Чашечников, Николай Дмитриев и Анатолий Брагин, живущий в соседнем городе Железнодорожном, написали мне рекомендации в Союз писателей России, благодаря чему 17 мая 1995 года я был принят в творческий писательский союз. К тому времени у меня вышло два стихотворных сборника – «Таможенный досмотр» (1991) и «Осенние сумерки» (1993), к тому же уже были публикации в журнале «Литературная учёба», коллективном сборнике издательства «Молодая гвардия», в газете «Московский комсомолец».

Вот так, по-доброму, всё в свой черёд, и выстраивалась жизнь, и слагались стихи. Кстати, к книге «Осенние сумерки» Николай Дмитриев писал предисловие, в котором есть такие слова: «Виктор Карпушин – поэт созерцания, что сейчас редкость. А для чего человек добывает хлеб? Не для того ли, чтобы высвободилось время для созерцания, для думы? В нашем невероятно быстро изменяющемся мире он находит неизменные, непересмотренные ценности. Это не значит, что в его стихах нет дыхания эпохи, но он не хочет передавать её сбивчивое поверхностное дыхание. Он живёт на окраине города, на плодотворном «шельфе», где пахнет попеременно то фабричным дымом, то черёмухой. Это – его сфера обитания, он принял её как данность. Здесь он ищет и находит поэзию».

Полностью разделяю эту дмитриевскую оценку – Карпушин и в самом деле поэт созерцания в большей степени, чем созидания, хотя и созидательность в его лирике присутствует, но не нарративно и не догматично, а мягко и ненавязчиво. И проявляется она в незаметной глазу работе над нравственными установками читателя, в незримом подвиге поэта в борьбе за читательскую душу. Ибо здесь читателю даётся свобода выбора – право и возможность каждому самому отыскать в описываемой действительности и духовную опору, и жемчужины мысли, и те главные нематериальные ценности, ради которых действительно стоит жить. А истина – она в красоте, она всегда в красоте – природы ли, слова ли, человеческого ли поступка или мысли…

Разглядеть же эту красоту можно благодаря звонким, сочным, выпуклым авторским образам – метафорам, подсмотренным у самой жизни, а не выдуманным за компьютером, не сложенным насильственно, через колено, а то и просто «ради красного словца». Чего стоит хотя бы вот такая – из стихотворения «Лес как лес – берёзки, сосенки…»:

Лягушонок, как резиновый,
Бойко скачет по пятам.

Дойдёшь до этого места, и вдруг вся эта пейзажно-философская конструкция словно озарится озорной улыбкой – а когда в художнике жив ребёнок, способный видеть природу вещей в её первооснове, способный бесконечно удивляться и шалить, его произведениям не грозит одноцветная монотонность и они точно никогда не наскучат читателю.

Есть и ещё одна грань стихов о природе поэта, благодаря которой само понятие пейзажной лирики словно бы упраздняется – настолько многомерны эти стихи, настолько всеобъемлющи, что пейзаж в них служит не фоном и не главным героем, но неким напоминанием о времени, неким поэтическим календарём, не дающим заблудиться в кружении эпох. Это – времена года Виктора Карпушина: акварели, масло, гуашь, пастель… Вот весна, вот лето, вот осень, вот зима, много-много зимы… И опять по кругу: март, апрель, сентябрь, октябрь, январь…

Осень остаётся неприметной –
Так спокойней холод принимать.
Лист осины брошенной монетой
Вечным сном готов у пруда спать.
(«Тихий лес, но тишина бескрыла…»);

Ноябрь не расположен к шуткам,
Когда ветра – со всех углов;
К любви, пробелам, промежуткам
Поэт по-своему готов.
(«Ноябрь не расположен к шуткам…»);

От фонарей и храмовых лампад,
Которые всегда смущают нечисть…
Какой невероятный снегопад!
Пусть есть метла – печаль очистить нечем.
(«Купите ступу, заодно метлу…»);

Истаяла осень, истаяла,
Зима на пороге стоит.
Вороньими чёрными стаями
Нагружены ветки ракит.
(«Истаяла осень, истаяла…»);

(...) Кого поминать, если вскоре
Округу снежком заметёт?
Но белки резвятся на воле,
Где стылые смолы как мёд.

Где корка блестящего наста
Хрустит под ногой сухарём…
Где русской равнины ненастье
Останется милым старьём.
(«На месте Есенинской дачи…»)

И ещё, и ещё: «Бывают в октябре счастливые минуты…»; «Потому – дождям сутулиться, / А болоту – ворожить…»; «Сентябрь. Отцвели люпины, / А мы пока ещё живём…»; «Наплывы осени всё явственней, /Всё ощутимей холодок…»

И – ещё:

Но так сложилось – глупо сожалеть! –
Что здесь проходит незаметно старость.
Дрожит и тает снеговая сеть,
И ничего другого не осталось.
(«Прищурилась притихшая река…»)

Но здесь же, в конце, поэт даёт нам ключ к пониманию всех этих своих календарных кружений: «Так исчезает время, и следы / Едва заметны, оттого дороже / Пустые полутёмные сады / С хрустящей чернью вымерзших дорожек». Так отчего же так дорога Родина поэту и от чего она становится дороже? Оказывается, чем труднее даётся, чем горше чувствуется – тем и дороже. Как же не похоже это признание на либеральные призывы вроде «Ты этого достойна!» или «Не дай себе засохнуть!», на это повальное стремление современников к жизни в тёплых краях, в лёгких условиях, в бесконечном комфорте… Дороже то, о чём болит душа, то, чего жальче. Недаром у поэта есть и такая формула любви к родной сторонке – в стихотворении «Измена не таится по болотам…»:

Надежда есть на Божий крест и веру,
На воинов, которые в строю.
И пусть сегодня дождь от дыма серый –
Под заревом, как знаменем, стою.

Потому, наверное, что «жизнь – прекрасней небылицы, / Когда рябины – на ветру…» – это последние строки стихотворения «Былинки помнят те былины…»

О, цитировать можно долго, почти бесконечно долго, и получать при этом огромное наслаждение от каждого нового витка карпушинской мысли или сюжета, от каждого будто на глазах у нас рождающегося образа! И такое же, кстати, кружение в стихах поэта происходит и по датам православных праздников – Покров, Троицкая родительская суббота, Пасха, Вербное воскресенье, Вознесение Господне… Русский уклад, строгий, выверенный, с Божьей помощью сложенный, веками устроенный лад и порядок. И в стихах он отражён – этот лад, этот порядок. Много света, много нежности. И много печали – русской, невыводимой, неистребимой печали…

На Покров и музыка иная,
Посветлело, порошит слегка.
И дорога к церковке льняная,
И скрипит у мостика доска.
(«Тихий лес, но тишина бескрыла…»);

Колокольня Вербным воскресеньем
Как-то по-особому бела…
Доверяюсь людям и кореньям,
Ведающим снадобье от зла.
(«Раздвигая локоны тумана…»);

Сама собой пройдёт простуда…
Чем ближе Пасха, тем верней
Светлеют вербы возле пруда,
Целебней сок живых корней.
(«Простуженных дворов прорехи…»);

Незаметно пришло Новолетие,
По садам замирают цветы.
Может, первые станут последними,
Будет небо – белей бересты?
(«Новолетие»);

И накануне Вознесенья
Чуть вознестись над суетой.
…И ложь бывает во спасенье,
И вечным может быть постой…
(«Вкрапления дождя и света…»)

Пусть и с печалью пополам, пусть и с непогодой душевной, но по закону предков, по-правильному, по-человечьи – в труде и любви, в заботе и надежде («И нет вины, и счастье не в вине – / Наверное, в молитве и работе…»). И всему своё время – счастью и горю, рождению и смерти, надежде, любви, болезни, старости и молитве...

И мы живём, не замечая грусти,
Хотя она таится во дворах…
Скрипят калитки – сказочные гусли,
И тайный смысл – в обыденных делах.
(«Теперь навряд ли сохранить полцарства…»)

Вот эта формула: «тайный смысл – в обыденных делах» – главная правда народа, практически народный кодекс чести. Всё перемелется, а ты делай своё дело, живи по Божьим законам – и будет у тебя мир в душе. Простые мысли, простая, незамысловатая семантика – и простые технические ходы и обороты. Но это обманчивая простота, ничего общего не имеющая с упрощённостью, это простота гармонии, простота душевной чистоты, простота ясности взгляда на мир, в котором ничего лишнего – а лишь примирённость с действительностью, мудрая праведность и христианское смирение перед стихией, перед Господней волей, перед судьбой. В точности, как в стихотворении «Отплытие», где созерцание раскрывается нам во всей своей добродетельной щедрости к миру – уже не просто как склонность к бездеятельной наблюдательности, но как высшая философия жизни:

(...) Не буду докучать вопросами,
Не стану душу бередить…
Густой туман плывёт над плёсами –
И значит, так тому и быть.

Та же мысль, только ещё более отточенная и зрелая, проводится поэтом и в стихотворении  «Стоит такая духота!..»:

(...) Поможет тем, кто знает: зной –
Не вечен; поспешай не шатко…
Прими как должно путь земной,
Коричневый, как шоколадка.

Потому что истинно счастлив тот, кто счастлив тем, что имеет, кто милосерден к тому, во что погружён самим провидением, и кто принимает свою жизнь всю без остатка как Высшую волю и судьбу, за которую готов страдать и перед которой духовно и кровно ответственен.
И в этом – главная суть карпушинского послания читателю, главная суть его служения миру в слове.