Крематорий Всемогущего

Мне снился музей. Не такой, каких ты видел: с картинами за стеклом и шепчущими смотрителями. Этот был живым. Зал за залом наполняли экспонаты из пепла. Белый, серый, чёрный – все оттенки исчезновения. Хранитель этого музея звался Ганс. Нет, не обычный хранитель. Он был частью экспозиции.

Ганс не носил баджика. Он был сращен с музеем, как раковина с моллюском. Весь город звал его "Куратором сжигания". Он знал, что вещи, чтобы стать вечными, должны превратиться в пепел. Только в этой конечной форме они обретают вес. Только тогда можно их взвесить. А Ганс взвешивал пепел так, как другие взвешивают золото.

Я встретил его в зале "Цыганских канцонетт". На белой столешнице лежала горсточка серого порошка.
– Остатки медных котлов, в которых варили суп, – объяснил Ганс, касаясь пепла пальцем.
Он был сух, как пергамент, но глаза — нет, они были горячи, как уголь в печи.
– Варили суп и пели. Когда сгорают, песня обретает чистоту. Пепел — это ноты, брошенные в вечность.

Он повел меня дальше. В зале "Пепельных реквиемов" под стеклянным куполом висел чугунный колокол. Оплавленный с одной стороны.
– Здесь звонили, когда горели города. Теперь звон – внутри колокола. Только тот, у кого нет ушей, может его услышать, – прошептал Ганс, и я вдруг почувствовал вибрацию в костях. Не звук, а отголосок крика, застывший в металле.
 
– Ты хочешь прикоснуться к Вечному? – спросил Ганс, глядя на меня. Лицо его в полумраке походило на старую фотографию. – Все хотят. Но Вечное – это не то, что приближается. Это то, что требует... жертв. Жертв конечного. Того, что ты называешь собой.

Он подвел меня к последнему залу. "Святая святых", – прочел я на табличке. Дверь была из чёрного дерева, инкрустированная серебром. За ней – круглый зал, в центре которого стоял камин. В нем горел огонь. Ярко-жёлтый, почти белый. Перед камином – пустой стул.

– Пепел – это не продукт, – сказал Ганс, садясь на стул. – Это процесс. Мистерия сжигания. Чтобы увидеть Абсолют, нужно сжечь все, что мешает. Все конечное. Все... – он сделал паузу, – всякую жалость.

Он протянул руку к огню. Пламя лизнуло его пальцы. Но кожи не жгло. Наоборот: пальцы становились прозрачными, как воск. Потом Ганс положил руку на колени. На ладони остался угольный след.

– Высокий приз – требует высокой платы, – усмехнулся он. – Фюрер это понимал. Он знал: чтобы коснуться Звезды, нужно стать... пеплом. Не жертвой, а жертвоприношением.

Я вспомнил сон. Голос Гитлера, звучащий не извне, а внутри моих собственных мыслей: "Я раздавил муху... и заплакал от жалости к Вечному". Ганс улыбнулся, видя, как я вздрогнул.
 
– Не бойся, – сказал он. – Муха – это просто точка. А Вечное – это все точки сразу. Чтобы его увидеть, нужно перестать быть точкой. Стать... линией. Волной. Пеплом, рассеивающимся в темноте.

Он стал рассказывать о своем великом эксперименте. О том, как он годами собирал "вещество для жертвоприношения": книги по каббале, страницы "Тании", стихи испанских мистиков. Все сжигал в этом самом камине. А пепел отвешивал на аптекарских весах, записывая результаты в громадную книгу в серебряном переплете. "Книгу сжигания".
 
– Форма – всегда ложь, – шептал он, перелистывая страницы, исписанные цифрами и символами. – Пепел – истина. Абсолютная тьма в сердцевине огня.

Он взял щепотку пепла из особой шкатулки. Бледно-серого, почти голубого. "Пепел евреев", – прочел я надпись на крышке. Ганс бросил его в огонь. Пламя вспыхнуло черным светом. В нем на мгновение возникло что-то – не образ, а ощущение. Как если бы ты почувствовал вкус цвета или увидел звук. Это было темнее черноты, холоднее льда. Это было... Отсутствие.

– Видишь? – прошептал Ганс. – Это не смерть. Это – преддверие. Темная Ночь. Точнее, ее отражение. Чтобы войти внутрь, нужен... сосуд.

Он подошел к камину и стал раздеваться. Сначала снял пиджак, расстегнул рубашку. Потом осталось только то, что нельзя снять: кожа да кости. Он повернулся ко мне. В огне его тело казалось прозрачным, как рисунок на тонком пергаменте.

– Я готов, – сказал он. – Готов стать сосудом. Сосудом для Тьмы, которая есть Свет.

Он шагнул в огонь. Не крича. Без боли. Пламя охватило его, как вода. Он горел, но не сгорал. Его тело становилось светлее, прозрачнее. Через минуту я перестал видеть его. Остался только огонь – и в нем, в самом сердце, темное пятно. Оно было идеально черным, как молекула ночи. И в этой черноте – крошка золотого света.
 
– Вот оно, – донесся из пламени голос Ганса, уже не человеческий, а какой-то металлический, железный, словно из ядра умирающей звезды. – Всеобщее. То, ради чего... ради чего я...

Голос оборвался. Черное пятно пульсировало, золотой свет разгорался, становясь нестерпимо ярким. И тут я понял: это не свет внутри тьмы. Это тьма внутри света. Абсолютная тьма, рождающая свет, как печь рождает тепло. "Lacrimosa", – промелькнуло в сознании. "Плачущая". Нет, не плачущая. Усмехающаяся. Тьма, улыбающаяся губами света.

И в эту секунду музей исчез. Залы с пеплом, камин, огонь – всё разлетелось, как пепел на ветру. Остался только голос, звучащий в темноте моего разума: "Прощай. Ты готов услышать мой реквием? Готов стать пеплом?".

Я сделал шаг. Не телом. Сознанием. И шагнул не вперед, а... внутрь. В самую глотку огня, уже не горящего, а дышащего. Внутрь темного пятна. Внутрь золотого света. Я превращался в пепел, но не исчезал. Я становился частью мелодии, которую можно услышать только тем, у кого вместо глаз – звезды, а вместо рук... ничего. Absolutum.