Nikolai Gumilev. The Stray Tram

Along an unknown street I wandered
And heard the crows’ alarm and scram,
The tinkle of lutes, and the distant thunder,
I saw – in front of me flew a tram.

To leap on board — how could I dare —
Was just a mystery outright,
The tram left a fiery trail in the air,
Visible even in plain daylight.

Its dark winged storm, having no rival,
In the abyss of time was lost…
You have to put on the brakes, tram driver,
Stop the carriage, at any cost!

But it’s too late. We have turned the corner,
Overshooting the palm-grove isle,
Clanked on the three bridges, passing over,
Crossing the Neva, the Seine, the Nile.

And the old beggar flashed past the frame and
Watched us disappear along the route —
He was, without a doubt, the same one
Who last year died in Beirut.

Where am I? Anxious, languid, impatient,
I hear my heart beat in reply:
Buy a pass here at the station,
To India of the Spirit, buy.

See — a shop sign… the bloodshot letters
Say — “Greengrocer’s” — I know: instead
Of cabbage and rutabagas
They are selling the heads of the dead.

In a red shirt, with a face like an udder,
The executioner chopped off — mine,
There it lay, alongside the others,
In a slippery box, on the bottom line.

A wooden fence, and a lane no wider,
A three-window house and a grayish lawn…
You have to put on the brakes, tram driver,
Stop the carriage, and don’t drive on!

Mashen'ka, you lived and sang down here,
You wove a carpet for me, your groom,
Where are your voice and your body, dear?
Could it be that your death is true?

How you were moaning in your chambers,
While I, with my powdered braid,
Went to present myself to the Empress —
Never to see you again, my friend.

Our freedom is light from the center,
Beaming from there, as by now I knew,
People and shadows stand to enter
The cosmic garden of planets’ zoo.

The wind, familiar, sweet — is haunted,
Across the bridge on a collision course
The horseman’s hand flies at me in a gauntlet —
And the two hooves of his rampant horse.

The stronghold of Orthodoxy, so faithful,
St. Isaac’s is carved into the sky,
There, a prayer for Mashen'ka’s health, and
My funeral service — to order shall I.

And yet my heart is forever gloomy,
It’s hard to breathe and painful to live…
Mashen’ka, I was never assuming
That I was able so to love and grieve.

(from Russian)


ЗАБЛУДИВШИЙСЯ ТРАМВАЙ
Николай Гумилёв

Шел по улице я незнакомой
И вдруг услышал вороний грай,
И звоны лютни, и дальние громы, —
Передо мною летел трамвай.

Как я вскочил на его подножку,
Было загадкою для меня,
В воздухе огненную дорожку
Он оставлял и при свете дня.

Мчался он бурей темной, крылатой,
Он заблудился в бездне времен..
Остановите, вагоновожатый.
Остановите сейчас вагон.

Поздно. Уж мы обогнули стену,
Мы проскочили сквозь рощу пальм,
Через Неву, через Нил и Сену
Мы прогремели по трем мостам.

И, промелькнув у оконной рамы,
Бросил нам вслед пытливый взгляд
Нищий старик, — конечно, тот самый,
Что умер в Бейруте год назад.

Где я? Так томно и так тревожно
Сердце мое стучит в ответ:
Видишь вокзал, на котором можно
В Индию Духа купить билет.

Вывеска... кровью налитые буквы
Гласят — зеленная, — знаю, тут
Вместо капусты и вместо брюквы
Мертвые головы продают.

В красной рубашке, с лицом как вымя,
Голову срезал палач и мне,
Она лежала вместе с другими
Здесь, в ящике скользком, на самом дне.

А в переулке забор дощатый,
Дом в три окна и серый газон…
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон.

Машенька, ты здесь жила и пела,
Мне, жениху, ковер ткала,
Где же теперь твой голос и тело,
Может ли быть, что ты умерла!

Как ты стонала в своей светлице,
Я же с напудренною косой
Шел представляться Императрице
И не увиделся вновь с тобой.

Понял теперь я: наша свобода —
Только оттуда бьющий свет,
Люди и тени стоят у входа
В зоологический сад планет.

И сразу ветер знакомый и сладкий,
И за мостом летит на меня
Всадника длань в железной перчатке
И два копыта его коня.

Верной твердынею православья
Врезан Исакий в вышине,
Там отслужу молебен о здравьи
Машеньки и панихиду по мне.

И все ж навеки сердце угрюмо,
И трудно дышать, и больно жить…
Машенька, я никогда не думал,
Что можно так любить и грустить.

(1920)