С Богом в сердце. Марина Бирюкова

С БОГОМ В СЕРДЦЕ
О поэтической лаборатории Марины Бирюковой

Открытие этого автора для меня сопряжено с решением целого ряда моих личных и личностных вопросов, связанных с нащупыванием понимания определённых православных глубин, с разрешением собственных психологических и даже экзистенциальных проблем. Какие-то вещи прежде давались мне тяжело, не раскрывались во всей своей полноте и ясности, а вот явились пред мои духовные очи стихотворения Марины Бирюковой – и словно спала пелена, раздвинулись горизонты. Что это, только ли чудо поэзии, чудо владения языком и точность словесной подачи – или же такова поэтическая индивидуальность, высокая природа духовной зрелости, позволяющие автору видеть и словесно выражать мир вокруг и себя в этом мире так, что у читателя при соприкосновении с ними светлеет на душе и невиданные прежде, дремавшие силы пробуждаются и начинают петь?

То, что Марина Бирюкова по образованию биолог, неслучайно и для меня очень символично. Я и сама когда-то в детстве мечтала о профессии биолога, поскольку мир вокруг притягивал и манил, звал его открыть, изучить и понять, ведь всё, что живёт и растёт на этой Земле, так прекрасно и так волшебно! Но моё детское увлечение флорой и фауной не переросло в профессию, а вот у Бирюковой случилось это углубление в природу живых созвучий трав и цветов, деревьев, животных и камней. И, безусловно, любовь, наложившаяся на экспертные знания, не могла не вдохнуть в стихи поэта определённую специфику восприятия, усилив трепетное отношение ко всему живому, тонкое понимание многих природных процессов и бережную нежность к окружающей среде. Остроты взгляда поэту добавила и журналистика, на долгие годы ставшая профессией и делом жизни. Но, к счастью, работа в прессе не упразднила в ней лирического начала и не иссушила стиль мышления до публицистических призывов и нарративов. Напротив, всем бирюковским произведениям свойственна особая степень углублённости и вдумчивости, особая интонация – искренняя, беспритворная, часто почти молитвенно-исповедальная – как, например, в этом хотя и не программном, но весьма характерном стихотворении «Судьба»:

Утихает сердечная смута,
чертит крест безотчётно рука:
и зима не строга почему-то,
и судьба не сурова пока.

На первый взгляд, через весь текст идёт описание чего-то внешнего, стороннего, происходящего отдельно от эмоциональной сферы человека, от него самого – но это впечатление поверхностное. В бирюковской поэтике внешнее всегда видится через призму внутреннего, авторского, чувственно-мыслительного. Потому и раздумья о зимах, и упоминание о православном посте, и эти коровы, и вороны, застолбившие (каков образ, а?) участок, – всё это важно для осмысления авторского настроения, а вернее, настроя, её душевного состояния. А ключ к пониманию в том, что автор всегда находится не одна, не сама по себе, а живёт, окружённая этим миром внешним и погружённая в него, вслушиваясь и всматриваясь в него с любовью и сочувствием, с каким-то поистине материнским участием:

Как же мне жаль уходящего дня –
с мокрой метелью, холодной капелью,
злой гололедицей, жаром огня,
крепеньким квашеным яблочком-белью,

хлебом, успевшим остыть по пути,
посвистом чайника, свистом синицы…
Необратимые наши страницы:
с памятью – точно с водою в горсти! (...)
(Стихотворение «Минувший день»)

«Невозвратимые наши денёчки!» – далее восклицает поэт и вдруг словно осеняется догадкой: «Но не из них ли он, путь мой земной?../ Значит, сама я сложилась из них!» Вот и получается, что все эти казалось бы внешние предметы, явления и события – и не внешние вовсе, а словно бы продолжение нас, потому что именно из них и состоит наша жизнь, ежедневное её, ежеминутное присутствие в этом мире, на этой земле, в земном, телесном нашем воплощении. Всё, что мы видим, всё, чего касаемся, наполняет нашу жизнь смыслом, не уходит бесследно, а становится нашей частью, незримо проникает в нас. Оттого, может, и жаль так каждого исчезающего в вечности дня, что не повторится мозаика его, не вернётся картинка. Но если сберечь свою «живую воду», свою суть, свою душу – то жизнь не кончится вместе с ушедшим днём… О том же, но чуть иначе, чуть под другим углом зрения – и стихотворение «Скоро весна»:

(...) Каждый свой день принимай до конца.
Лучшего, чем настоящий, не жди:
скрипнула нижней ступенькой крыльца –
радуйся, что у тебя впереди

коврик на верхней – и двери в тепло...
Каждую, друг мой, минуту живи,
жизни, с которой нам так повезло,
не откажи напоследок в любви.

Мягко, неназойливо входят в поэзию Марины Бирюковой православные мотивы – и органично растворяются в ней, вдыхая в каждую строчку живительные смыслы и выводя образы на иные, внебытийные уровни. Так, в стихотворении «Осенняя веха» ненавязчиво, словно автор просто делится своим личным, выстраданным, даётся понимание веры – через сравнение с жизнью деревьев:

Деревья принимают наготу,
листва – своё истленье. Человеки –
судьбу земную, хоть невмоготу
иным из них… Но есть такие вехи:
прими сейчас, иначе дальше нет
тебе пути; прими свой путь, иначе
пойдёшь по кругу…

Необходимость примириться с неизбежным, пройти необходимые испытания, дающиеся Господом не только людям, но и всему живому, принять свой путь, свою единственную судьбу, чтобы не пойти по кругу, не распылиться, не размотать свой внутренний свет на «ропот, бестолковые самоутешения и пустой страх» – великая мудрость православного уклада, в котором всё соразмерно Высшей воле и всё глубоко увязано в единое целое, исполнено высших смыслов.
Очень существенная тема поднимается и в стихотворении «Синичий телеграф», где автором показывается одна из фундаментальных потребностей живого существа – делиться со слабыми, поддерживать других, дабы самому не очерстветь и духовно не погибнуть:

(...) я начала спасать! Отныне до весны
я поставщик еды для крохотного чуда…
Я не впаду во грех отчаянья, покуда
питаю Божьих птах – и знаю: спасены

хотя бы сто из них усильями моими…

Кстати, даже лексически Бирюкова словно уравнивает животных, растения – и людей, часто называя их человеками. Таким образом выстраивается вполне равноценный ряд всего живого на Земле, в каком-то смысле идентичного друг другу: звери, птицы, травы, цветы, деревья, камни, реки, человеки… Это – существа одного свойства, одного порядка, одной веры…
И каждое стихотворение в этом контексте несёт какое-то своё пронзительное открытие, каждое почти хрустально в своей мелодичной звукописи – иногда даже кажется, что невозможно так подобрать слова и смыслы, чтобы возникала настолько совершенная музыка души, но читаешь вновь – и вновь колокольчиками расходится эхо, отзывается в тебе, долго-долго звучит (стихотворение «Дверь»):

(...) Но не нам себе выставлять оценки –
на уроках скорби учитель Бог.
У глухой стояла я серой стенки –
Он же дверь увидеть мне в ней помог.

А за дверью что же? Покой ли? Свет ли?
А за дверью – сельский февральский день:
ласковы снежинки, мохнаты ветки,
далеко слышны голоса людей.

Только вслушайтесь: ни один звук не фальшивит, ни одна нотка не фонит! И никаких надуманных тем, никаких скачков и отступлений, нежелательных движений в сторону: только абсолютная идентичность судьбы высшему замыслу, проживания в каждом мгновении – отражению этого проживания в слове, изменённом духовным опытом и внутренними переживаниями поэта – и лирической героини, естественно. Поиск истины и гармонии в соответствии с жизнью природы, с мудростью Божьего мира, явлений и процессов, которые обычно человек не замечает: они словно бы есть и есть, но существуют отдельно, не задевая ни ума, ни чувства. Однако в них, именно в них, обыденных и простых, – мудрость жизни. Как в одном из самых певучих и глубоких пейзажно-философских стихотворений Марины Бирюковой «Снегири»:

Снегири перемыли хрусталь
и к закату оставили двор;
на снегу от кочующих стай
остаётся берёзовый сор.

Запишу, удержу на листах
эти сумерки и снегопад,
и хрустальную музыку птах,
и упорные скрипы лопат…

О, конечно, незатейливость и простота – в смысле безыскусности! – в данном случае весьма иллюзорны и сомнительны. Нет, это искусство – так слышать и видеть мир, так отображать его в мысли и затем в поэтическом образе, так владеть словом! Это высокое искусство, ничего общего не имеющее с бесконечными поделками представителей сетевой «поэзии», перемалывающих на все лады (а в принципе невероятно однобоко и монотонно!) явления природы, времена года, смену климатических режимов и т.д. Здесь же простота глубоко народна, укоренена в добрых традициях русской разговорной речи и традиционного жизненного уклада, что сближает эту поэзию с пластикой народников – например, великолепное стихотворение «Голоса» словно несёт на себе отголоски «Василия Тёркина», что, безусловно, ни в коем случае не отменяет авторской индивидуальности Марины Бирюковой. Искания и вдохновенные обретения предшественников лишь обогащают её поэтическую палитру, словно напитывают грибницу её стиха своими живительными соками и минералами, даря ей жизненные силы:

(...) «Раскумекай, председатель –
поморозим семена!»
«Закрываем церкву к дате…»
«Люди добрые, война!..»

…Церкви рыжие руины,
тут же – ржавый обелиск;
всё берёзки да рябины,
да грибов – не оберись:

прямо в бывших огородах,
у безлюдного жилья…

В свете этой естественной, буквально впитанной порами и проникшей в кровь народности замечательны и стихи поэта, в которых лирический герой смещается из личной плоскости в плоскость третьего лица – это как бы взгляд со стороны, повествование о других людях, судьбах, предметах, животных. Впрочем, довольно сложно эти бирюковские стихи назвать повествованием – так непринуждённо они пронизаны лиризмом и образными цепочками. В этих сюжетных историях тоже присутствует, как это ни неожиданно, авторская исповедальность, они тоже глубоко пропущены через авторские установки и почву. Таково стихотворение «Вчера, сегодня, завтра» – в нём описан один небольшой момент жизни седого, немолодого уже человека, перенёсшего не так давно, видимо, инфаркт, одинокого, ничем особенным для социума не примечательного… Казалось бы, ну что о нём писать, чем тут можно зацепить читателя, как выразить и раскрыть столь тривиальную тему и судьбу? Однако поэт находит здесь – как, впрочем, и всегда, – нечто гораздо большее, чем чисто внешнее, видимое. Человеческая жизнь, свет внутренней лампадки важнее всего, по-бирюковски, и разговор ведётся о живой душе, о её преодолениях и высотах, её маленьких победах и озарениях:

(...) Он болел по весне, но за лето окреп:
полегоньку живёт и надеется жить –
а снежинкам пора над землёю кружить,
но лежать и не таять пока не пора...
И стоит за спиной человека Вчера,
и великою тайною Завтра ему
предлежит, и в тепло своё внёс он суму,
и буханку теперь из неё достаёт...

Он с инфаркта не курит и водку не пьёт,
он икону Николы достал с чердака
и отмыл как сумел... И с усильем рука
прочертила и чуть не докончила крест...
Он купил себе хлеба – сейчас и поест,
и поймёт, и простит – не сейчас, так потом,
и осадит зима несдающийся дом.

Как много оттенков умещается в достаточно небольшой словесный объём, какое меткое, лишённое воды, лексически сжатое, однако эмоционально проницательно-проникновенное письмо! Как удачно здесь обретается, обрастая богатыми коннотациями, это архаичное, старорусское «предлежит»! Размеренный, плавный четырёхстопный анапест – стихотворный размер, наиболее всего располагающий к рассказу, к описаниям и долгому дыханию беседы, – удивительно пластично и органично передаёт все нюансы авторских решений. Пока Господь даёт, человек проживает свою земную жизнь, не споря и не ропща, не требуя лишнего, не держа обид… Вновь можно подумать: о чём это, к чему? Но внимательный читатель непременно углядит весьма знаковый эпитет в конце текста – «несдающийся»: «и поймёт, и простит – не сейчас, так потом, / и осадит зима несдающийся дом». Это ведь не только и не столько о доме сказано, сколько о характере и внутреннем стержне самого жильца! Не так-то просто согнуть человека, если в душе – вера, над головой – крыша, в котомке – хлеб. Живи с Богом в сердце – и не потеряешь душу живу, не уронишь человеческого в себе, как бы тяжко порой ни было…

Ещё один такой ракурс от себя к миру вокруг – в стихотворении «Снегири», о котором я уже говорила. На этом примере прекрасно видно, как авторское начало порастает в ткань стиха и как свободно перемещается лирический герой от «они» к «я»: «Старой записи благодаря / время затормозит на краю – / и пойду я на зов снегиря, / и вернусь в эту зиму свою».
В этом же ряду – стихотворение «Декабрьский сказ» о Марье-царевне, в котором словно оживают под искусным пером поэта старинные русские сказы и обряды, словно возвращается к нам былинный русский дух, разворачивается узорным полотном русская жалостливая, праведная, озарённая светом православия душа:

(...) Просо и семя льняное берут снегири,
семечкой чёрной премного довольна синица...
Марье-царевне при свете закатной зари
по Часослову читает вечерню черница.
……………………………
Книги сложила, свечой себе долгой светя,
птица черница, и встречена в сутеми вьюгой...
– Матушка Марьюшка, свет наш, царевна, дитя,
всё б тебе прясть да лесной утешаться пичугой!..

Но иногда автор выходит и за эти рамки (ибо, если честно, рамок в бирюковской поэзии практически нет: ей всё подвластно!), и тогда сопоставление «внешнее – внутреннее», «мирское – горнее» достигает вершин аллегории. Этот художественный приём прекрасно использован в стихотворении «Тихое озеро», где озеро уже не просто природный водоём, но духовная сокровищница, всё, что составляет богатство человеческой души:

(...) Вот золочёный тяжёлый карась…
Но не оттуда от века бралась
радость, откуда – карась ли, налим:
тихое озеро в сердце храним,

свет неземной отражает оно,
нам – не всегда, но порою дано –
словно и нет ни беды, ни вины –
рыбу извлечь из его глубины.

Об этом, о сохранности души, о негасимом внутреннем свете, многие стихи Марины Бирюковой – и, видимо, вполне закономерно, исходя из общего контекста жизненного пути и творческих поисков, что автор так или иначе почти в каждой своей вещи касается этой наиважнейшей духовной ипостаси, этой темы.

Удержать высоту исповедальности и сокровенной проникновенности, не сбившись на сентиментальный тон или фамильярные нотки, редко кому из пишущих удаётся – однако в бирюковской эстетике эта поэтическая вершина покоряется раз за разом, одновременно всякий раз покоряя и читательские сердца. Показательно в этом смысле потрясающее по синергии лиризма и языковой мощи стихотворение «Память» – стихотворение-метафора, изобилующее образными фигурами большой силы. Вообще, выразительные средства здесь используются поэтом с ювелирной точностью, хотя высший пилотаж как раз в том, что они не нарочиты, не высосаны из пальца, а являются автору по наитию, словно бы возникают сами по себе – в противном случае не случилось бы такой органики и чистоты интонации:

(...) Мучить? простить? избавить? День проведя в лугах,
к ночи вернулась память в папиных сапогах;
пыхнула папироской – давнего запах дня,
рослою, да невзрослой вновь назвала меня…
Вид мой, возможно, жалок. Мне бы теперь тепла…
Бабушкин полушалок память, смотрю, сняла,
и обернула память плечи мои в тепло…
Всё прощено мне, да ведь? Всё ведь уже прошло…

Длинная строка, внутренняя рифма, рваный, нервный ритм логаэда – всё работает на взволнованное, даже лихорадочное дыхание фразы, на общий характер произведения, на то, чтобы передать состояние героини. Память в этих строчках предстаёт живой субстанцией, способной принимать самые различные формы – в точности как океан Лема… Абсолютное чувство слова, чувство формы – одно из неоспоримых достоинств поэта Марины Бирюковой, важная, концептуально значимая часть её сложной творческой мастерской, её поэтической лаборатории.

Обычно я поддерживаю теорию гендерного разделения поэзии, считаю, что ничего плохого нет в том, что женщины-поэты отражают в стихах женское начало, а мужчины, соответственно, – мужское. В этом и гармония, и логическая общность двух уникальных ветвей или форм. Поэзия без объединения этих двух начал была бы неполной, тем более что прекрасная половина человечества в нашем бурном веке активно и весьма продуктивно навёрстывает упущенное в прежние домостроевские времена и блестяще восполняет недостающие пазлы отечественной литературы своей лирикой. Мужские и женские стихи, словно два крыла, дают поэзии лететь высоко и гордо. Впрочем, помимо мужской и женской, как я это вижу, бывает ещё поэзия дамская, бывает бабская, бывает мужицкая (а то и мужланская!), а ещё безликая и вовсе бесполая...

Поэзия Марины Бирюковой безусловно женская, однако в ней, как мне кажется, заложена большая тяга к объединению двух полярных начал, поскольку сила подачи её абсолютно мужская (в смысле очерченности вопросов и задач, проработанности тем и смелости лирического высказывания), а проблемы и ракурсы поэтом берутся часто не типично женские, а как раз общечеловеческие, общезначимые. Таким образом не только охватываются многие важнейшие мировоззренческие вопросы и смыслы, но и расширяется читательская аудитория поэта, ибо потенциально это все любящие и чувствующие поэзию люди, а не только узкоспецифические, тематически ориентированные группы. Я бы сказала, что это «всехная», выражаясь детским языком, поэтическая природа, рассчитанная на самые разные читательские интересы, профессии и вкусы. Если взять, предположим, такое значительное тематически стихотворение, как «Журавли и люди», то сразу виден этот мощный философский охват, достающий до каждого неравнодушного сердца:

(...) Что нам дарят они, оглашая
то стерню, то озимое поле?
– Видишь, стая какая большая!..
– Хорошо им на вольной-то воле!..

Окликаемы их голосами,
прислонив свои грабли к забору,
мы уносимся, кажется, сами
на закат, за болото и гору…

Того же высокого свойства и стихотворения «Гуси», «Псалом», «Самарянка», «Последний воробей» и другие. Но программным я назвала бы стихотворение «Дом». Как это всегда бывает в большой поэзии, звукопись безупречно работает на содержание, расставляя и усиливая акценты:

(...) Я минутами чувствую дом

так, как будто живой он и сам
нас внутри себя чувствует… Нет,
никому я свой дом не продам:
многовато ему уже лет,

не привыкнет уже он к чужим…
Март, а как, посмотри, замело!..
У меня в этом доме режим –
я живу, как от века село…

Излюбленный бирюковский трёхдольный размер в данном случае играет не на плавность речи, а, напротив, на её живую разговорную скачкообразность, со всеми её интонационными взлётами и обрывами, внезапными паузами. В стихотворении три живых существа: хозяйка, кот и дом – впрочем, порядок произвольный… Им зимовать вместе, вместе бедовать, вместе выживать, вместе радоваться жизни. Большие трудности, маленькие радости и много верности, много любви – в этом, может быть, оно, человеческое незатейливое счастье, ежедневное сошествие его на души наши? Слова ложатся неровно, словно даются автору непросто, и чувствуется, что каждое – предельно взвешено и утверждается всем опытом, всею прожитой жизнью. Оттого, может быть, так пронзительно звучит финальный аккорд, будто обрывающийся на полуслове:

в пять утра отопру свою дверь –
на крыльце дожидается кот…
Я прошу, чтоб вот так, как теперь –
через год, и ещё через год…

Любопытно: при том что поэзия Марины Бирюковой, в общем-то, стоит в стройном ряду отечественной словесности и корни свои питает именно в русской классической поэзии, в духовном её направлении – от Языкова к Кольцову и Никитину, Тютчеву и Рубцову, и, может быть, состоя в тонком родстве с духовными стихами поэтов Серебряного века, с поэтикой Тряпкина, особенно в песенном и народном её звучании, и так далее, – тем не менее абсолютно уверенно можно сказать, что она удивительно самобытна и даже в какой-то мере обособлена от всего созданного до и тем более создающегося сейчас. Бирюкова творит свою вселенную, где вещность и телесность как часть Божьего замысла лишь зыбкая, непрочная оболочка для вечной и несущей главный свет, питающей этот мир своей любовью души. Более того: можно смело говорить об уникальном авторском почерке, включающем не только темы и сюжеты, но и сами принципы стихосложения, весь поэтический инструментарий, который поэтом мастерски разработан и виртуозно используется – настолько виртуозно, что порой её стихи кажутся частью природы, словно лотос, вышедший из воды, или цветок подорожника среди бурьяна, – столь они безупречны. Однако главное в них ещё и то, что при таком безусловном совершенстве формы они ещё и бесконечно живые, дышащие, пульсирующие, обнажённо-трепетные и философски бездонные одновременно. Высокое мастерство и большой талант нужны, чтобы создавать такое чудо.

Если суметь настроить своё сердце на такую сокровенную мелодию, откроется и великая сила бирюковской строки – как, например, в стихотворении «Милостыня», где поэт напоминает нам – и себе прежде всего! – о необходимости благодарить Господа за всё, о неслучайности всего происходящего с нами, о светлой радости каждого дня жизни. И говорится об этих сложных вещах так тонко и бережно, так деликатно и исповедно, что сердце щемит и душа неизбежно светлеет:

(...) Что с того, что мне снова плохо:
если Свет озарил на миг –
тьма того не обымет мига.

Из моих неоткрытых книг
вдруг рукой моей взята книга –
та ведь именно, что нужна:
я сама её не взяла бы...

Нет ни отдыха, ни ослабы,
есть лишь милость Его одна.

Говорят, не обязательно бороться с тьмой – достаточно нести свет. Марина Бирюкова несёт свет. Показывая мир в его естественных, бесхитростных алгоритмах и процессах, поэт на самом деле открывает читателю истинные тайны бытия, разворачивает удивительные ракурсы событийного и бытового – однако и бытийного; обыденного, но при этом и великого. Через самые обыкновенные ежедневные процедуры и операции, которые человек и не фиксирует, настолько они слиты с рутиной и неразличимы в ежедневной суете, Бирюкова раскрывает нам глаза на поэзию окружающего нас мира, на красоту и божественную гармонию даже самых неприметных, самых, казалось бы, незамысловатых вещей. И возвращает каждой мелочи, каждой малости её сокровищную суть, её изначальную выразительность и целесообразность. И напоминает нам, что мелочей в жизни нет и высокое нередко начинается с самых низов – так же, как и большое состоит из малого. Только заостри зрение, только открой сердце миру, только не забывай о благодарности и любви…