Телеграмма

Дождь моросил над аулом, не решаясь превратиться в ливень, как не
решалась душа Касума в его груди. Он сидел на завалинке под огромным
орехом и наблюдал, как его старший внук, небрежно кивнув, прошёл мимо,
уткнувшись в мерцающий экран телефона. Внучка громко смеялась у
соседки, даже не повернув головы. Воздух был густым от запаха влажной
земли и... равнодушия.               
«Касум, а Касум?» — голос жены Пери нарушил тишину, доносившуюся
из кухни. Он был похож на скрип несмазанной двери. «У тебя много
родственников, которые тебя уважают? Или только тогда, когда на
столе есть мясо?» Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неудобный,
как забытый камень на тропе. Касум не ответил. Что он мог сказать?
Воспоминания о шумных свадьбах, где его усаживали на почётное место,
о советах, которые когда-то искали? Они потускнели, выцвели, как
старый ковёр. Теперь его место — под орехом, на завалинке.
Старость, казалось, стёрла не только морщины на его лице, но и его
значимость в глазах разросшегося рода. Тишина, наступившая после
вопроса Пери, звенела в ушах. Он не знал. И это незнание терзало
его, как голодный шакал. Нужно проверить. Проверить эту хрупкую
ткань родства, сотканную из условностей и долга. Внезапно родилась
мрачная и горькая, как полынь, идея: смерть. Только она, великий
уравнитель и разоблачитель истин, покажет, чего он стоит.
 - В Дербент поеду, — буркнул он наутро Пери, не глядя на её хмурое,
вечно недовольное лицо. - К Рашиду, по старой памяти.
Рашид, дальний родственник, когда-то был ему как брат. Теперь это
был лишь адрес для телеграммы.               
Два дня Пери жила в привычной кислой тишине. На третий день почтальон,
важный от сверхсекретности, вручил ей синий листок. Телеграмма.
Дербент. Рука дрогнула, когда она развернула бумагу.
Крупные бездушные буквы:
«Ваш муж Касум скончался. Приезжайте за телом. Рашид».
Мир не рухнул. Он просто стал очень тихим и очень холодным.
Пери стояла посреди двора, сжимая в руках роковую бумагу, и думала о
том, кто теперь будет колоть дрова, и о том, во сколько ей обойдутся
похороны. Весть разнеслась по аулу со скоростью степного пожара.
Не горестный плач, а ажиотажное жужжание. «Касум умер! В Дербенте!» —
и в этом «в Дербенте» было что-то важное, почти сенсационное.
В совхозе, где сын Касума работал механиком, по чьей-то инициативе
выделили грузовик — не траурные дроги, а рабочий «ГАЗик», ещё вчера
возивший навоз. Собрались всем родом: сыновья с каменными лицами,
дочери, утиравшие набежавшие слёзы от ветра, внуки, сгорающие от
любопытства, тётушки в чёрном, уже поделившие про себя его старый
тулуп и часы. Дорога в Дербент и обратно слилась в один долгий кошмар:
ухабы, бензиновые испарения, притворные всхлипывания, и леденящее
душу молчание Рашида, который лишь кивнул в сторону закутанного в
брезент «груза» в кузове. Обратно везли уже «его». К вечеру, когда
тени от гор вытянулись, как чёрные ножи, в аул въехала машина с
фарами-глазницами. Казалось, все вышли встречать. Всё «село» — от
младенцев на руках до древних старух, опирающихся на клюки.
Плотная, дышащая толпа заполнила узкую улицу перед домом Касума.
Шепот, приглушённые возгласы, искренние и не очень слёзы на глазах
у соседок. Пери чувствовала на себе сотни взглядов — взглядов судьи
и зрителя одновременно. В этом была какая-то жуткая пышность,
последний, неожиданный парад в его честь. Машина с пыхтением остановилась.
Сын и зятья, важные и напыщенные после свершившегося ритуала,
с мрачной торжественностью стали вытаскивать брезентовый свёрток.
Толпа затихла, затаив дыхание. Все ждали последнего акта драмы —
выноса тела. В этот момент брезент зашевелился.               
Сначала едва заметно. Потом сильнее. Толпа ахнула и отпрянула.
Из груды грязной ткани с трудом, словно заново рождаясь, выполз...
Касум. Живой. Точнее, полуживой от дешёвого дербентского коньяка,
который он вливал в себя два дня, пытаясь заглушить страх и стыд
перед своим безумием. Лицо землисто-серое, глаза мутные, одежда
помята и пропахла махоркой и спиртом. Он пошатнулся, ухватился
за борт машины и, обводя толпу пьяным, но невероятно торжествующим
взглядом, уставился на побледневшую как полотно Пери. Над аулом
повисла гробовая тишина. Даже ветер стих. Голос Касума, хриплый,
срывающийся, но полный горького, пьяного ликования, разрезал эту
тишину, как нож:               
- Смотри, дура! — он махнул рукой, едва не упав, и обвёл жестом всю
оцепеневшую толпу — родственников, соседей, знакомых, пришедших
поглазеть на смерть. - Смотри, сколько у меня родственников!
Все пришли! Все! Видишь?!               
 Его дикий, пьяный смех, смешанный с кашлем, разнёсся по улице.
Это был смех отчаяния, триумф самоубийцы, выигравшего свою последнюю,
страшную ставку.