Сага о Двух Зарях

В том краю, где рассветы целуют туманы,
Где седые курганы хранят тишину,
Простирались когда-то лесные поляны,
Покоряясь небесному полотну.
Там текли две реки, как сестры-соперницы,
Светловодье и Тёмная Струя.
И на двух берегах, как две вечных пленницы,
Две души начинали свой путь бытия.

На одном берегу, где луга медоносны,
Где пастушьи рожки по утрам поют,
Родилась у кузнечного мастера дочка,
Что Заряной с любовью в народе зовут.
Её волос — как лён, что под солнцем искрится,
Её смех — как ручей, что бежит по камням.
И казалось, сама жизнь в девчонке струится,
Отдавая тепло и лесам, и полям.

На другом берегу, где утёсы да скалы,
Где лишь ветер-бродяга находит приют,
В замке князя, что правил землёй той устало,
Рос наследник, которого Мраком зовут.
Не от злобы той кличкой его нарекали,
А за очи, что были темнее, чем ночь,
И за думы, что вечно его обступали,
Унося от веселья и радости прочь.

Их делила река, да судьбы предсказанье,
Что шептала седая ведунья в лесу:
«Когда встретятся вместе Заря и страданье,
Свет и Тьма, — то они принесут грозу.
Или мир обновят, смыв былые печали,
Или в бездну ввергнут свой край навсегда».

Так легли на весы две судьбы, два начала.
Так зажглась на востоке их общая звезда.
Шли годы. Заряна росла, как травинка,
Что тянется к солнцу, не зная преград.
Ей матерью — роща, отцом — паутинка,
Что ловит росу, как бесценнейший клад.
Она знала язык каждой птицы и зверя,
Могла успокоить пчелиный рой гул.
И в каждую сказку, рассказанной, веря,
Вдыхала всей грудью лесной караул.

Вот утро. Туман, как парное млеко,
Лежит на лугах, укрывая цветы.
Заряна бежит босиком недалёко
К реке, что хранит её детства мечты.
«Река-говорунья, скажи мне, сестрица, —
Она шепчет, ладонью касаясь воды, —
Что там, за твоею холодной границей?
Какие там травы? Какие сады?»

Вода ей в ответ лишь волной пробегает,
Несёт жёлтый лист, как прощальный привет.
А с дальнего берега эхо вздыхает,
Но слов человечьих в том голосе нет.
Отец её, мастер с душою медведя
И добрым лицом, выходил на порог:
«Заряна, не слушай ты старые бредни!
Тот берег — печали и вечных тревог.
Там камень и ветер, да княжья дружина.
Живи здесь, где солнце и мир, дочь моя».
«Но, батюшка, разве не та же кручина
Их гложет? Не та же под ними земля?»
Отец лишь вздыхал, уходя в свою кузню,
Где молота стук заглушал все слова.
А дочка смотрела на скалы с боязнью
И с тайной надеждой, что вечно жива.

А в замке, что тучи пронзал острой пикой,
Рос Мрак, окружённый молчаньем седым.
Учителя в свитках искали великой
Судьбы предреченье, но он был иным.
Его не манили ни битвы, ни слава,
Ни звон кубков полных на шумном пиру.
Его занимала иная забава —
Читать знаки ветра и слушать игру
Теней, что сновали по каменным плитам,
Слагая узоры неведомых стран.

Вот вечер. Князь-воин, заботой изрытый,
Зовёт к себе сына. «Мой Мрак, мой туман,
Ты вырос. Пора тебе меч брать тяжёлый,
Учиться владеть им и править людьми.
А ты всё глядишь на тот берег весёлый,
Где пахари бродят... О, чёрт их возьми!
Там слабость и нега. А наша порода —
Из камня и стали! Запомни, мой сын!»

«Отец, — отвечал Мрак, и в голосе ноты
Звучали, как струны далёких долин, —
Я вижу не слабость. Я вижу свеченье.
Там солнце садится в поля, не в гранит.
Скажи, почему в их простом ручейке пенья
Так много тепла, что и нас бы манит?
А наша река под названием Тьма
Лишь стонет и бьётся о скалы в тоске».
«Молчи! — князь ударил рукой. — Всё сама
Судьба разделила. На том бережке
Им место. А наше — на этой вершине.
И нету мостов между нами. И нет
Ни слова, ни взгляда. Так было и ныне,
И будет на тысячу будущих лет!»

Князь вышел. А Мрак подошёл к бойнице,
Откуда виднелась вдали полоса
Того берега, где светлолицая девица,
Быть может, сейчас подняла в небеса
Свой взгляд, как и он. И в вечерней прохладе,
Не зная друг друга, не видя вовек,
Они, словно в тайном и вечном обряде,
Смотрели на воды одной из двух рек.
И каждый искал там ответ на вопросы,
Что в сердце носил, как бесценный залог.
Один — видя сумрак, другая — видя росы,
Но оба — мечтая ступить за порог.

Однажды, когда летний зной лёг на травы
Тяжёлой и ласковой, сонной рукой,
Заряна уснула под сенью дубравы,
Укачана шёпотом трав и рекой.
И сон ей привиделся, странный и ясный,
Как будто не сон, а далёкая быль:
Стоит она в лодке, скользящей безвластно
Туда, где над скалами вьётся ковыль.

Тот берег не страшен, не хмур и не злобен,
А просто печален. И камни его
Хранят отпечаток историй, подобных
Лишь сагам, что ветер поёт для него.
И видит она на утёсе высоком
Юнца с вороновым крылом на плечах.
И взор его тёмен, и взору глубоком
Не гордость царит, а запрятанный страх.

Он смотрит не в небо, не в дальние дали,
А в воду, где лодку её углядел.
И губы беззвучно, как будто из стали,
Промолвили слово, что ветер допел:
«Спаси...» — и видение дрогнуло, тая,
Как дымка тумана под первой зарёй.
Заряна проснулась, ещё не считая
Тот сон чем-то большим, чем просто игрой...
Но в сердце занозой остался тот голос,
И образ юнца, что о помощи звал.
И каждый цветок, каждый сорванный колос
Ей будто об этом весь день напоминал.

А Мрак в это время бродил у подножья
Своих же угрюмых и каменных стен.
Он с детства искал в этом сером бездорожье
Хоть каплю живого, хоть отзвук перемен.
Река здесь бурлила, сердито и глухо,
Бья в берега, как в тюремный засов.
И вдруг он увидел... и замерло ухо,
Ловившее только ветров перезов.

На камне прибрежном, зацепившись чудом
За острый гранитный и мокрый излом,
Лежал, позабытый и брошенный людьми,
Венок из ромашек с поникшим челом.
Цветы ещё были свежи и упруги,
И капли росы в лепестках, как алмаз.
Он понял: венок — от его «неподруги»,
С того берега, скрытого от его глаз.

Как он здесь оказался? Неведомой силой
Его принесло через бурный поток?
Он поднял венок, и с тоскою постылой
Вдохнул еле слышный медовый душок.
И в тот же момент, как коснулся губами
Прохладных и нежных цветочных головок,
Он будто увидел иными глазами
Тот берег, что с детства был страшен и ловок
Внушать только трепет. Он видел поляны,
И смех босоногих и светлых девчат,
И руки, что эти венки завивали,
Не зная ни стали, ни княжьих палат.

Не в силах сдержаться, он крикнул в пространство,
В туман, что скрывал от него Светловодье:
«Чей дар принесла мне река сквозь убранство
Туманов? Чьё светлое здесь хороводье
Играло с цветами, не зная печали?»
Он крикнул и замер, ответа не ждя.
Но вдруг, еле слышно, как струны вначале
Берут первый звук под раскаты дождя,
Донёсся девичий и звонкий, как птица,
Ответ, отражённый от сонных лесов:
«То ветер-проказник, ему не сидится!
Он вырвал венок мой из русых волос!»

Мрак вздрогнул. Он слышал! Не эхо, не ветер!
Живой, настоящий девичий ответ!
«Но как же он смог, будучи так светел,
Пройти через Тьму, где и тропочки нет?»
— Он крикнул в волненьи, и сердце забилось,
Как пойманный сокол, что рвётся на юг.

И снова, чуть ближе, как будто явилось
Из воздуха, слово, что вымолвил друг
Невидимый: «Может, и нет этой Тьмы?
А есть только берег, что ждёт в тишине,
Когда мы построим друг к другу мосты
Не в яви, так в мыслях, а может, во сне...»

И всё замолчало. Лишь речка шумела.
Мрак сжал тот венок, как бесценнейший груз.
Заряна стояла, и в сердце ей пела
Мелодия новых и сладостных уз.
Они не видались. Но их разговор,
Что шёл через реку, туман и преграды,
Уже подписал им двоим приговор:
Искать новой встречи, не зная пощады
К запретам отцов и пророчествам смутным.
И каждый на берег свой шёл не спеша,
С одним ощущением, новым, минутным,
Что где-то напротив — родная душа.

Прошла череда дней, наполненных думой.
Заряна теперь не смеялась, как прежде.
Она подходила к реке, всё угрюмей
Взирая на скалы в последней надежде
Услышать тот голос, глубокий и странный,
Что в сердце запал ей сильнее, чем мёд.
Но ветер лишь выл над рекой окаянной,
И княжеский замок молчал, словно склеп.

«Нельзя так, — решила она. — Ожиданье —
Что клетка для птицы. Я знаю одно:
У старой ведуньи, живущей в изгнаньи,
Есть знанье, что скрыто от всех, как на дно
Реки той упавший волшебный кадуцей.
Она мне расскажет, как быть и что делать».

И ночью, когда все в деревне уснули,
Она, пересилив девическую смелость,
Скользнула из дома. Тропинка виляла,
Вела в самую чащу, где мхи бородаты,
Где филин смеётся и стонет устало,
И прячутся в норах лесные солдаты —
Ежи да барсуки. Избушка колдуньи
Стояла на курьих ногах, как в былине.
И вышла на стук не старуха-горбунья,
А женщина в летах, с глазами богини,
Пронзительными, как два зимних кристалла.
«Я знаю, зачем ты пришла, Светлоокая,
— Ведунья без слов, без вопросов сказала. —
Твоя половинка души одинокая
Зовёт тебя. Слушай. Есть место одно,
Где Тёмная Струя и Светловодье
Почти обнимаются. Скрыто оно
В ущелье, в туманном лесном мелководье.
Там старое древо упало когда-то,
Соединив берега, как мостом.
Но помни, дитя, за всё будет расплата.
Тот мост охраняет невидимый сонм
Обид, что копились веками меж вами.
Ступив на него, ты разбудишь беду.
Иди. Но назад возвратишься слезами».
«Я всё же пойду», — прошептала в бреду
Заряна, не слыша угроз и пророчеств.
Ведунья кивнула: «Что ж, воля твоя».

А Мрак тот венок, что река подарила,
Хранил, как святыню, в ларце потайном.
И каждую ночь ему чудилось, было,
Что шепчут цветы ему в сумраке том
О травах, о солнце, о девичьем смехе.
И он задыхался в своих же стенах.
«Отец говорит, между нами помехи,
Что не одолеть, — думал он впопыхах. —
Но голос я слышал! Он был настоящий!
Должен быть способ. Должен быть путь!»
И он, по архивам отцовским бродящий,
Пытался в преданьях найти хоть чуть-чуть,
Намёк, как на тот берег можно пробраться.

И он отыскал. В старой летописи, вкратце,
Писалось про «Древо Печали», что пало
В ущелье туманов, где сходятся реки.
«Мост есть!» — его сердце в груди ликовало.
Но дальше слова леденили навеки:
«...и кто по нему перейдёт без обряда,
Нарушив покой двух враждующих вод,
Тот примет на плечи проклятие взгляда
Реки, и навеки он свет зачеркнёт».

«Проклятье... — шептал Мрак. — Но что может хуже,
Чем эта тюрьма из гранита и долга?
Пусть тьма станет гуще, пусть холод и стужа
Войдут в мою душу... Я ждал слишком долго!»
И он, взяв лишь плащ, чтоб укрыться от стражи,
Под покровом той же безлунной ночи,
Скользнул по тропе, что змеилась всё ниже и гаже,
К ущелью, где слышались рек сургучи.

Ущелье дышало сырым холодком.
Туман был так плотен — не видно и пальцев.
И вот он, тот мост — ствол, покрытый мхом,
Скользкий, опасный приют для скитальцев.
Мрак сделал шаг. Древо тихо скрипело.
Он сделал второй... и застыл, как изваян.
Навстречу ему, из тумана несмело,
Выплыл девичий силуэт, будто втаен
Был в этой мгле. И по мере сближенья
Он видел: вот волосы — светлый поток,
Вот очи — два озера, полных смущенья.
Заряна!

Она тоже замерла. Шок
Сковал её. Вот он, тот юноша сонный!
Лишь очи темнее и глубже стократ.
«Ты...» — выдохнул Мрак, тишиной оглушённый.
«Ты...» — эхом Заряна вернула назад.

Они протянули друг к другу ладони
Над тёмной водой, что бурлила под ними.
И в миг, как их пальцы в едином поклоне
Сомкнулись, туман закружился над ними,
Стал плотным и чёрным. И воды взревели,
Как будто проснулся подводный дракон.
И Древо Печали в едином порыве
Издало протяжный и жалобный стон.
Оно затрещало, ломаясь на части!

«Беги!» — крикнул Мрак, оттолкнув её руку
Назад, к её берегу. «Нет! Мы же вместе!»
Но мост уже рушился, множа разлуку.
Заряна успела ступить на свой край.
А Мрак, оступившись на скользкой коре,
Сорвался... и крик его «Не забывай!»
Был поглощён бездной в речном серебре.

Заряна смотрела в кипящую воду,
Где скрылся тот, с кем на мгновенье лишь встретилась.
И старой ведуньи слова, в непогоду
Бросая свой холод, ей в сердце отметились:
«Назад возвратишься слезами...»
Заряна не помнила, как добрела до дома.
Мир выцвел и съёжился в точку одну —
В тот крик, что был поглощён водоёмом,
Уйдя вместе с Мраком в его глубину.
Она не рыдала. Безмолвная дрёма
Окутала душу, отдав сатане
Все краски и звуки. Лишь тяжесть излома
Легла ей на плечи в ночной тишине.

«Дочь, что с тобой? — утром отец вопрошает, —
Ты бродишь, как тень, не жива, не мертва.
Лицо твоё белое, будто из тает
Последний снежок, лишь осталась трава
Сухая, безжизненная...»
«Батюшка, милый...
— Она подняла на него мутный взор, —
Скажи, разве может быть что-то постылей,
Чем жизнь, что невольно несёт приговор
Другому, кто света искал хоть немного?»
«О чём ты, дитя? Кто тот свет твой искал?»
«Тот... с берега Тьмы. Нас свела с ним дорога...
Точнее, упавшее древо меж скал».

Отец побледнел, уронив свою чашку.
«Ты виделась с НИМ? С сыном князя? Беда!
Молчи! Чтоб никто не узнал эту сказку!
Иначе придёт к нам большая орда
И спалит деревню! Забудь его имя!
Он умер — и пусть. Такова их судьба».
«Но он не был злым! Его очи, отныне,
Мне будут светить... Это наша борьба,
Не их...» — но отец замахал лишь руками,
Ушёл, заперев за собою печаль.
А в деревне уже поползли шепотками
Слухи, что кто-то нарушил вуаль,
Что реку от мира людей отделяла.

Мрак падал. Холодная, хищная пасть
Реки поглотила его без остатка.
Сознание меркло. Последняя страсть —
Увидеть её лик — была так несладка,
Так горька. Он шёл ко дну, камнем ко дну.
Но вдруг, из глубин, где лишь ил да коряги,
Скользнула к нему, разрывая волну,
Фигура. Не дева из сказочной саги,
А женщина в тёмных, как водоросль, ризах.
Её цепкий взгляд и могучий рывок
Вернули его из предсмертных капризов.
Она потащила его, как мешок,
К потайному гроту, что скрыт водопадом.

Он кашлял, он жизнь выдыхал и вдыхал.
Пред ним, освещённая призрачным взглядом
Фосфора скал, та, что он не искал,
Стояла. Ведунья. Та самая, с чащи.
«Ты?! — выдохнул Мрак. — Но... ты с ТОЙ стороны!»
«Река — мой удел, — был ответ леденящий. —
Я страж равновесия. И до поры
Я вас берегла. Но девчонка-простушка
Решила, что можно играть с сединой
Веков. А теперь вот — ловушка.
Ты жив. Но для мира — ты канул на дно».

«Зачем ты спасла меня?» — Мрак приподнялся.
«Затем, что твой гневный отец, князь-слепец,
Уже объявил, что над ним надругался
Народ Светловодья. И близок конец
Тому хрупком миру, что был между вами.
Он ищет предлог для войны уж давно.
Твоя "смерть" — тот самый предлог. Его знамя
Уже поднято. Всё предрешено».
«Война... из-за нас? — Мрак поник головою. —
Но что же мне делать? Я здесь, я живой!»
«Молчать, — отрезала ведьма. — И новою
Дорогой идти. Стань для всех трын-травой,
Стань тенью. Я дам тебе знанья и силы.
Ты сможешь ходить меж мирами незрим.
Узнай, кто на деле разжёг эти вилы
Вражды. Кто стоит за отцом твоим злым.
Твоя смерть — лишь пешка в большой постановке.
Найди кукловода. И только тогда,
Быть может, ты сможешь в своей мышеловке
Поймать настоящую суть слова "беда"».

И вправду, на скалах зажглись сигнальные
Костры. Затрубили тяжёлые роги.
Князь-воин взывал к силам мести фатальным,
Крича на дружину у главной дороги:
«Мой сын! Мой наследник! Убит вероломно!
Заманен и сброшен в кипящую пасть!
Те ведьмы и пахари в доле укромной
Решили изведать и силу, и власть!
Так пусть же их Светлая речка напьётся
Их крови! Пусть пламя сожрёт их дома!
Пусть каждый из них за мой плач отзовётся
Стократной ценой! Наступает зима
Для них! Вперёд!»

И тот клич, полный яда,
Достиг через реку и сонных полей
Деревни Заряны. И не было взгляда
Спокойного больше. И страх у дверей
Стоял каждой хаты. Мужчины точили
Топоры и вилы. А женщины в плач.
Заряна стояла одна. Научили
Её этой встречей, что мир — не кумач,
А чёрная ткань с редкой вышивкой света.
И эта война — её рук страшный плод.
И где-то во тьме, не найдя ответа,
Спасённый, но мёртвый для всех, Мрак идёт.

В пещере за шёпотом вод водопада
Текли дни и ночи, сливаясь в одно.
Для Мрака та сырость была и награда,
И пытка. Он видел лишь мглистое дно
Реальности новой. Ведунья, чьё имя
Он так и не ведал, была холодна,
Как лёд поднебесный. Словами сухими
Она открывала те знанья, что до сна
Веков были скрыты.

«Смотри не глазами, —
Учила она, водя пальцем по мху, —
А слушай нутром. Эти древние камни
Впитали и радость, и боль, и труху
Столетий. Почувствуй их память. Стань ею».
Она заставляла его босиком
Ходить по углям, что подёрнулись серою
Зо;;, и дышать ядовитым дымком
Болотных растений. «Чтоб тенью казаться,
Ты должен забыть, что ты плоть, — говорила, —
Ты должен с туманом и ветром смешаться,
Чтоб вражья душа тебя не уловила».

И Мрак изменялся. Он видел сквозь стены
Движение стражи в отцовском дворце.
Он слышал, как в Светлой деревне смиренно
Молились о мире со скорбью в лице.
Он стал частью сумрака, эхом ущелья.
Но в сердце его не угасла свеча —
Вопрос, что терзал его горше похмелья:
«Кто дёрнул за нить, чтоб рубить всё сплеча?»

А в Светловодье готовились к битве.
Мужи доставали из дедовских схронов
Мечи, что ржавели. И в каждой молитве
Звучал страх. Заряна, под тяжестью стонов
Соседей, не находила покоя.
Вина, как змея, обвивала ей грудь.
«Отец, я не справлюсь с этой бедою!
Я должна им правду сказать! Пусть чуть-чуть,
Но станет им легче, коль будут винить
Одну лишь меня, а не тёмные силы!»

«Молчи, безрассудная! — старик-староста злился. —
Ты хочешь, чтоб нас разорвали на нить?
Чтоб бросили в реку? Их князь обезумел!
Ему не нужна твоя правда, а кровь!
Он повод искал, он его и удумал.
Твоя исповедь — это петля и морковь
Для зверя, что жаждет лишь нашей расправы».

Тогда, удручённая этой правотой,
Заряна решила: «Коль нет мне управы
В словах, буду действовать. Ночью, тропой
Звериной, я в стан их прокрадусь. Узнаю,
Что мыслят они, где их слабые точки.
Я слышала, травы есть... Я их признаю,
Что сон навевают... Хоть эти годочки
Я прожила в мире, но бабушка знала
И сонные зелья, и хвори отвод».
Она не для мести, не ради кинжала
Решилась на это, а чтобы народ
Свой малый спасти от большой, страшной кары.
Она принимала свою часть войны.

Под покровом ночи, густой, как смола,
Две тени скользили к границе миров.
Одна — это Мрак, что обрёл два крыла
Невидимых, выйдя из ведьминых снов.
Другая — Заряна, в простом сером платье,
С котомкой, где травы да сонный отвар.
Она пробиралась сквозь ветви-объятья,
Неся в своём сердце отчаянный дар.

Их цели сошлись у большого шатра,
Где князь и советники план обсуждали.
Мрак, став частью тени от древа-сестра,
Внимал голосам, что из стали звучали.
Заряна, припав за огромным валуном,
Пыталась расслышать хоть слово сквозь ветер.

И вдруг Мрак увидел её. В свете лунном
Мелькнул её профиль, что всех был на свете
Милей и больнее. Она! Здесь! Зачем?
Он чуть не шагнул, не раскрыл свою тайну.
Но вспомнил слова, что страшнее, чем тлен:
«Не смей выдавать себя. Всё не случайно».

А князь в шатре громко чеканил слова:
«Напасть на рассвете. Их сонные стражи
Не ждут. А девчонку, что слух и молва
Зовёт ведьмой, взять мне живьём! После кражи
Души моего сына, я сам ей судья!»

Заряна застыла, услышав про «ведьму».
А Мрак понял всё. Это не колея
Случайностей. Кто-то подсунул их съезду
Коварную мысль, что Заряна — колдунья,
Что всё подстроила. И этот «кто-то»
Стоял за спиною отца! В полулунье
Он видел — советник, чья лести работа
Всегда вызывала в нём дрожь отвращенья,
Что-то шептал князю на ухо с улыбкой.

Две цели. Две тени. Одно ощущенье
Над пропастью общей, над гибелью зыбкой.
Мрак должен был действовать, но оставаясь незримым.
Заряна должна была спасать, но рискуя всем миром.
Мрак, став неосязаемым, словно туман,
Скользнул в полумрак княжеского шатра.
Он видел отца, чей могучий стан
Склонился над картой. Игра
Была почти начата. Рядом — советник,
Скользкий, как угорь, по имени Лжимир.
«Мой князь, — он шипел, — ваш наследник-заветник
Погиб от руки ведьмы. Весь этот мир,
Что светел, прогнил. Их сердца — это плесень.
А дева-колдунья — её сердцевина.
Возьмём её, князь, и не будет чудесен
Их край. Их погубит простая кручина».

«Ты прав, — отвечал князь, сжимая кулак, —
Я выжгу их гнёзда, я вытопчу травы.
Но девку доставить ко мне. Это знак
Для всех, кто посмеет искать переправы
Чрез нашу реку. Её казнь на закате
Увидит и тот берег, и этот».

Мрак слушал, и холод по шёлковой скати
Прошёлся одежде. Он понял: ответом
На всё был Лжимир. Но как доказать?
Словами незримыми не убедишь.
Нужны были действия. Нужно связать
Предателя так, чтоб нарушилась тишь
Его лживых речей. И Мрак заметил
На поясе князя отцовский кинжал —
Тот самый, что он в детстве приветил,
Играя, и чуть не погиб. Он лежал
В знакомых ножнах. Идея родилась —
Отчаянна, дерзкая, словно гроза.

Заряна ждала. Ветер стих перед боем.
Стражники, выпив вечерней похлёбки,
Бродили у лагеря сонным настроем.
Она знала: сейчас! По тропинке, по скобкой,
Она пробралась к котлам, где дымилась
Похлёбка на утро. В руке — пузырёк
С отваром валерианы, что снилась
Ей в детстве. Один лишь глоток — и далёк
Солдат от тревог, он уснёт до полудня.

«Простите, — шептала она в темноту, —
Но сон ваш — спасенье. Не будет вам трудно
Проснуться, когда я отведу беду».
Она подлила в два котла своё зелье,
Размешав его веткой, и стала ползти
Обратно, к валунам, в своё подземелье
Из камня и тени. «Теперь лишь спасти
Себя», — пронеслось в голове. Но внезапно
Две грубые руки схватили её.
«А вот и колдунья! Как всё поэтапно
Сложилось! — раздался знакомый, гнилой
Голосок. Это был Лжимир. — Я следил за тобой.
Ты думала, князь наш так глуп? Он послал
Меня проверить посты. Ты — убой!
Ты — ведьма, что в пищу отраву клала!»

Он вырвал пустой пузырёк из её
Ослабшей руки. «Вот улика! Тащите
Её прямо к князю! Вот это житьё
Настанет для всех! Эй, дружина, спешите!»
Заряну схватили. Она не кричала.
Лишь сердце зашлось от ужасной тоски:
Её план провалился у самого начала,
И всё обратилось в стальные тиски.

В шатре свет горел. Князь смотрел на Заряну,
Как волк на овцу. «Так вот ты какая...
Решила отравой покрыть нам поляну?
Убить моих воинов, сном потакая
Своим тёмным чарам?»
«То сон, а не яд! —
Воскликнула девушка. — Чтобы не биться!
Чтоб кровь не лилась!»
«Молчать! — Лжимир был рад. —
Она во всём призналась! Должна поплатиться!»

И в этот момент Мрак решил. Он, незримый,
Подплыл к поясу князя. Рукою своей,
Что стала почти как туман нелюдимый,
Он взялся за рукоять. Стало трудней
Дышать. Он тянул, напрягая всю волю,
Всю магию, данную ведьмой ему.
Кинжал, подчиняясь невидимой доле,
Пополз из ножон, нарушая тюрьму
Из кожи и стали. Он выплыл на воздух
И замер на миг, остриём указав
На Лжимира, что в своих лестных загвоздках
Уже потерял осторожность и нрав.

В шатре воцарилась мертвящая тишь.
Князь, воины, Лжимир — смотрели, не веря,
Как в воздухе замер отцовский малыш,
Кинжал, что не знал ни пощады, ни зверя.
«Дух... дух моего сына...» — прошептал князь, бледнея.

Кинжал качнулся и медленно, плавно
Поплыл прямо к Лжимиру. Тот, цепенея,
Отпрянул назад. «Это... это обман! Главно...
Колдовство!» — закричал он. Но лезвие было
Уже у его горла. И в этот момент
Мрак влил всю свою боль, что в нём не остыла,
В один тихий шёпот, в один постамент
Из воздуха: «Лжец...»

Слово прозвучало ниоткуда, как эхо.
Лжимир взвизгнул, пал на колени, дрожа.
«Прости, князь! Я всё врал! Мне для смеха...
Нет, нет! Мне враги заплатили, служа
Им... Я оговорил её! Я хотел войны!»

Кинжал с тихим звоном упал на ковёр.
Мрак, выжатый, словно плоды из мошны,
Почти растворился. Он выполнил спор
С судьбой. Но Заряна... она всё видала.
И в ужасе глаз её, полных слезами,
Она не победу, а гибель читала.
Она поняла, с кем столкнулась мирами.

Лжимир, трепеща, выл у княжеских ног,
Моля о пощаде, слагая вину
На дальних врагов, на неправедный рок.
Но князь, постаревший за эту одну
Минуту на вечность, смотрел не на вора,
А в воздух, туда, где растаяла тень.
«Мой сын... — он шептал. — Он не ждал приговора
От ведьмы... Он здесь... В этот сумрачный день
Он спас мою честь... и твою, — князь направил
Свой взгляд на Заряну, тяжёлый, как сталь. —
Ты знала?»

Она головой покачала.
«Я знала лишь то, что он не был из зла.
Я видела только, как древо упало...
И как нас река за собой унесла».

«Стража! — взревел князь, обретая свой голос. —
Лжимира в колодки! На суд! А девицу...
Оставить. Пусть здесь, где отмщения колос
Созрел и поник, она станет крупицей
Того понимания, что мне послали
Небесные силы... и дух моего
Единственного сына». Воины взяли
Предателя под руки. Больше его
Никто не услышал. В шатре воцарилась
Такая густая, звенящая тишь,
Что, казалось, сама вечность остановилась,
И только огонь в жаровне, как мышь,
Скребётся, сжигая поленья в труху.

Мрак чувствовал, как он слабеет. Границы
Его призрачного тела таяли, как
Весенний ледок. Он не мог возвратиться
В пещеру. Он падал в бездонный овраг
Небытия. «Слишком много... вся сила
Ушла на кинжал...» — пронеслось в голове.
Но вдруг чья-то воля его подхватила,
Как ветер подхватывает на траве
Сухой лепесток. Это ведьма из грота
Тянула его к себе мысленным швом.

Он рухнул на каменный пол без отчёта,
Прозрачный, как воздух. «Ты был дураком,
— Раздался её голос, лишённый укора,
Но полный усталости. — Ты показал
Свою силу. Теперь для любого дозора
Ты — цель. Ты нарушил священный аврал
Незримости. Князь будет сына искать,
Молить его дух. И придут к этой речке
Жрецы, что умеют по ниточкам ткать
Заклятья, что вынут тебя, как из печки
Горячий пирог. Ты открылся, юнец».

«Но я спас её! — Мрак пытался подняться. —
Я спас и деревню! Войне той конец!»
«Войне — да, — ведунья кивнула. — Но снятся
Теперь будут новые, страшные сны.
Ты думаешь, князь, потерявший всё разом,
Простит берег Светлый? Он жаждет цены
За ложь, что питала так долго его разум.
Он будет искать виноватых. И он
Найдёт их в тебе и в девчонке. Вы двое
Теперь для него — и проклятье, и сон,
И цель его жизни. Нет больше покоя».

В шатре князь поднялся. Он подошёл к ней.
Заряна не дрогнула, глядя в глаза,
Что были как два догоревших огня.
«Ты пойдёшь со мной, — молвил он. — Средь людей
Моих будешь жить. Во дворце. Как залог
Того, что твой берег немыслимых бед
Не принесёт больше. Как вечный упрёк
И напоминание. И как ответ
На зов моего сына. Раз его тень
Тебя защитила, то значит, ты стала
Частицей его воли. Каждый мой день
Я буду смотреть на тебя, чтоб не стала
Душа моя камнем. Ты будешь мой крест
И, может быть, искупление. Согласна?»

Заряна молчала. Покинуть родных мест
Просторы? Уйти в этот замок ужасный?
Но что ей останется здесь? Шёпот, страх...
Её будут звать ведьмой, спасшей деревню
Ценою колдовства. И вечный монах —
Отец — будет прятать глаза. Эту древнюю
Вражду не унять. Может, там, во дворце,
Она сможет что-то исправить? Понять?
«Я согласна, — сказала с покорным лицом, —
Но с условием. Вы поклянётесь не брать
Ни мести, ни дани с моих односельчан.
Пусть река остаётся границей миров,
А не полем для битвы».

«Клянусь, — князь сказал, —
Пока ты со мной, их не тронет мой зов».

И на рассвете, когда войско снимало
Свой лагерь, увозя в цепях Лжимира,
Заряна, укутанная в покрывало,
Впервые ступила на землю, где мира
Не знала. Она шла в свой плен добровольно,
Не зная, что тот, кто её спас, лежит
Без сил, и что скоро им будет обоим
Предъявлен судьбою совсем новый быт,
Где каждый их шаг будет взвешен и продан
За призрачный шанс всё исправить опять.

Дворец князя Мрака не был уродлив.
Напротив, из тёмного камня резной,
Он в небо вонзал свои шпили, и гордо
Смотрел на леса за свинцовой рекой.
Но свет в нём был узником. Узкие окна
Цедили зарю, как скупец — серебро.
И тихие слуги, скользящие в окнах,
Несли не уют, а своё ремесло —
Безмолвие, страх и почтенье пред князем.

Заряне отдали покой на верху,
С балконом, что был поднебесью обязан
За вид на родную деревню, в пуху
Туманов тонувшую. Платья из шёлка
Ей дали и яства на злат-блюдах.
Но каждый кусок застревал в горле колко,
И каждый наряд вызывал только страх.
Она была птицей в богатой темнице.

«Ты здесь не рабыня, — сказал ей князь-дед, —
Ты — совесть моя. На твоей светлой спице
Теперь держится хрупкий завет
О мире. Учись. Познавай наши нравы».
И он приказал обучать её грамоте,
Истории рода, что были кровавы
И полны побед. Но в душевной дремоте
Она лишь искала ответ на вопрос:
Что стало с тем духом, что спас её честь?
Он здесь? В этих стенах, где холод и морс
Из клюквы — единственная благая весть?

А в Светловодье покой не пришёл.
Он сменился другим, липким страхом.
«Она продалась! — шёл по избам глагол. —
Живёт у тирана, упившись размахом
Богатства и власти! Она — ведьма, да.
Она отдала себя Тьме, чтоб спасти
Свою только шкуру! А наша беда
Её не волнует. Нам с ней не по пути!»

Её старый отец от позора сгибался.
Он выходил из дому лишь по ночам.
Он верил в невинность её, но боялся
Соседских косых взглядов, злым мелочам
Присущих. Деревня, спасённая ею,
Теперь отреклась от неё, как от скверны.
И эта молва, расползаясь змеёю,
Готовила почву для будущей стервы —
Войны, что вернётся, но с новой причиной.

И Мрак это слышал. Окрепнув, он стал
Незримо бродить по деревне. Мужчиной
Он не был, но духом он всё понимал.
Он видел отца её, седого, согбенного,
И слышал ту ложь, что чернила её
Прекрасное имя. И в сердце, смятенном,
Рождалось решение. «Это моё
Проклятье, — он думал, — и мне исправлять».

Однажды, в дворцовой огромной библиотеке,
Где пыль танцевала в случайном луче,
Заряна нашла фолиант. Человеки
Не трогали, видно, его. На плече
У статуи воина книга лежала.
«История смуты» — гласила печать.
Она полистала. И кровь побежала
Быстрее. Ей стало нечем дышать.

Там речь шла о предке — о князе Вихре,
Что правил за сотню до нынешних лет.
Он тоже искал повод в яростном вихре
Напасть на соседей. И лживый навет
Он выдумал. Будто бы сын его отнят
Колдуньей из Светлой деревни. И месть
Была так ужасна, что сотни и сотни
Невинных погибли. Ужасная весть!

История шла по спирали. Лжимир
Не сам это выдумал! Он лишь сыграл
По нотам, что были написаны. Мир
Дрожал на краю. И Заряна поняла:
Князь — пешка. Он жертва истории рода.
Но кто кукловод? Кто ту книгу хранил?
И тут она видит — из-под переплёта
Торчит уголок. Кто-то в книгу вложил
Записку. Дрожащей рукой потянула...

«Они повторяют свой план. Князь ослеп.
Лжимир был лишь первым. Опасность не канула.
Ищи того, кто печёт этот хлеб
Раздора. Он рядом. Он в маске смирения.
Он тот, кто принёс эту книгу сюда».

Подписи не было. Лишь дуновение
Холодного воздуха. И без следа
Исчезла записка из пальцев её.
Заряна застыла. Тот дух... он был здесь.
Он рядом. Он видит. Он знает её
Печали. И это была благая весть,
Что в сердце зажгла огонёк не надежды,
Но яростной воли — найти и понять.
Она огляделась. И тени, как прежде,
Молчали. Но в них начинала играть
Совсем иная, опасная жизнь.

Заряна теперь приходила туда
Каждый день, в эту пыльную, сонную залу,
Где время застыло, как в луже вода.
Она делала вид, что читает уставы
И хроники рода. Но взор её цепкий
Искал не слова, а следы, мелоча;.
Кто ходит сюда? Чьи шаги гулко-лепки
Слышны в коридорах, безмолвно крича?

И вскоре она разглядела его —
Тишайшего старца, хранителя книг,
По имени Книжник. Лицо у него
Морщинисто было, и светел был лик.
Он вечно шуршал пергаментом, правил
Какие-то свитки, и кланялся всем.
Он был частью стен, частью вековых правил,
И не был заметен для прочих совсем.

Но он, только он, подходил к той колонне,
Где статуя воина книгу держала.
Он смахивал пыль, поправлял на хитоне
Из камня узор, чтоб она не лежала
Небрежно. И каждый раз, прежде чем выйти,
Бросал на Заряну короткий, как вздох,
Пронизывающий взгляд. В этом событьи
Она поняла — он и есть скоморох,
Что дёргает нити за княжеской спиной.

Мрак видел её догадки. Он был
Её молчаливым и верным щитом.
Он ночью, когда весь дворец уже стыл
Во сне, приходил в её тихий дом —
Покой с балконом. Он не мог говорить,
Но мог шевелить занавески, как ветер,
Иль пламя свечи на столе шевелить,
Давая понять, что он здесь, что он светел
В своих помышленьях. И он изобрёл
Свой способ для связи, простой и опасный.

Однажды, когда лунный свет приобрёл
Серебряный оттенок, ясный и властный,
Она на столе увидала узор
Из пыли, что тонким слоем лежала.
Там было начертано слово: «Дозор».
Она поняла. Сердце вмиг задрожало.
Она провела пальцем, стирая следы,
И рядом своим начертала: «Я знаю».
Так, в тишине, средь дворцовой беды,
Две тени сплелись, доверяя и тая.

Он пылью писал ей: «Он служит не нам.
Он служит врагам, что за дальним хребтом».
Она отвечала: «Я верю глазам.
Но как доказать? Всё укрыто под льдом
Его лицемерья. Мне нужен предлог,
Чтоб с ним говорить, чтоб раскрыть его суть».
Мрак вывел три слова: «Спроси про пролог».
И тут же узор этот ветер успел сдуть.

Наутро Заряна, набравшись всей воли,
Пошла к Книжнику. Тот сидел, как всегда,
За столом, разбирая какие-то роли
В старинных бумагах. «Простите, сюда
Я с просьбой пришла, — начала она тихо. —
Я в книге о смуте прочла пролог странный.
Там сказано, будто бы княжество лихо
Настигло из-за ошибки нежданной.
Не мог бы мне старец поведать о том,
Что скрыто меж строк?»

И тут Книжник поднял
Свой взгляд. И не было в нём доброты.
Холодный, как лёд, он её будто обнял
Презрением. «Дева, твои все мечты
О знаньях похвальны. Но есть письмена,
Что трогать не след молодой госпоже.
История — омут. И выпить до дна
Его — значит сгинуть в его вираже».

«Но я не боюсь!» — возразила она.
«Напрасно, — старик усмехнулся беззвучно. —
Тот князь, что погиб, был наказан сполна
За то, что полез в дела не сподручно
Его положенью. Он предал завет
Великих теней, что хранят этот край.
Он в Светлую веру увлёкся. И свет
Его ослепил. Превратил жизнь и рай
В погибель. А сын его... сын был лишь платой
За это отступничество. Так что знай:
Не трогай того, что тенями заклято».

Он встал и ушёл, оставляя Заряну
Одну, средь молчания пыльных томов.
Она поняла. Это было так странно
И страшно. Не князь был виной всех грехов,
А вера! Вражда не из-за земли,
А из-за богов! Из-за Света и Тени!
И Книжник — не просто слуга. Он — земли
Той древней хранитель, что бродит, как в сене
Иголка, и жалит любого, кто смеет
Нарушить порядок, что предками дан.
И князь, её князь, ничего не разумеет.
Он — лишь инструмент, что попался в капкан.

Той ночью Мрак был беспокойней метели.
Он вихрем кружился в покоях Заряны.
На пыльном столе возникали и млели
Слова, что рождали душевные раны:
«Он жрец. Культ Теней. Древней, чем наш род.
Они правят тайно. Боятся лишь Света.
Не веры, а Солнца. Их главный оплот —
День самой короткой ночи до рассвета.
День Зимнего Солнца. Он скоро грядёт».

Заряна читала, и стыла в ней кровь.
«Что будет в тот день?» — начертала в ответ.
«Обряд. Жертва. Князь принесёт свою бровь
И волю в залог. Он даст новый обет
Служенья Теням. И получит приказ —
Идти на твой берег. Не мстить, а крестить
В нашу веру. Огнём. Это будет для вас
Конец. Он не сможет себя отпустить
От клятвы. Он станет их верным мечом».

«Но как помешать? — её пальцы дрожали. —
Что сделать мы можем с тобой, с силачом
Незримым, и девой, что держат в вуали
Из плена и шёлка?»

Мгновение Мрак
Молчал. А потом начертал на столе,
Сгущая всю боль в этот сумрачный знак,
Одно только слово, как уголь в золе:
«Святилище».

Наутро она, облачившись в простое,
Но строгое платье, пошла к князю в зал.
Он мрачно сидел у огня, как пустое
Вместилище скорби. Он долго молчал,
Смотря на неё. «Говори, — молвил глухо. —
Я вижу, твой дух не нашёл здесь приют».

«Мой князь, — начала она, собравшись с духом, —
Я здесь не о плене. Я вижу, как вьют
Вокруг вас верёвки из древнего яда.
Скажите, что будет на Праздник Теней?
Мне страшно. Мне кажется, рушится кладка
Того перемирья, что жизни ценней».

Князь вздрогнул. «Откуда ты знаешь про Праздник?
То день поминанья. Мой сын... и мой дед...
Мы чтим наши корни. Не надо проказниц
Из Светлой деревни впускать в наш завет».

«Но это не память! — вскричала Заряна. —
А клятва! Вас снова толкнут на войну!
Вас снова обманут! И старая рана
Откроется вновь, погубив не одну
Невинную душу! Ваш сын, его тень,
Он спас меня, чтобы покончить с враждою!
А вы в этот самый священный вам день
Хотите всё рушить своею рукою?»

В глазах его мелькнул испуг, а за ним —
Сомнение. Слово «тень сына» всегда
Его обезоруживало. «Храним
Мы традиции предков. И в этом беда?»
«Беда, если предки желали не мира,
А власти! — она подошла к нему ближе. —
Позвольте мне быть там. У вашего пира
Из скорби и клятв. Я хочу видеть ниже,
Чем маски и речи. Я буду молчать.
Но если вы верите в знаки судьбы,
То дух вашего сына подаст вам печать —
Знак правды иль лжи. Вы боитесь борьбы?»

Он долго смотрел на неё, на огонь.
И что-то в её правоте обожгло
Его утомлённое сердце. «Ладонь
Даю. Будешь там. Но чтоб зло не могло
Сквозь губы твои просочиться. Ни слова».

Той ночью Мрак вывел на пыльном столе:
«Он взял тебя. Глупо. Опасно. Зачем?»
«Он должен увидеть, — в полночной золе
Писала она. — Он оглох и стал нем
От горя. Но если он чудо увидит,
Которое явит мне твой силуэт,
Он сможет понять, кто его ненавидит
На самом-то деле. Другого пути нет».

«Он жрец. Он силён. Он почувствует. Может
Меня изгнать. Или хуже — связать».
«Ты будешь со мной. Ты мне будешь под кожей
Незримо стоять. Ты мне будешь шептать,
Куда мне смотреть, что мне делать. Мы будем
Одним существом в этот миг. Дух и плоть.
Мы этот порядок безумный осудим
И вырвем тот корень, что надо полоть».

Мрак медлил. То был план отчаянный, дерзкий.
Войти в сердце тьмы, в её главный алтарь.
Но взгляд её, полный решимости резкой,
Что он ощущал через времени гарь,
Его убедил. Он стёр все письмена
И вывел последнее, полное веры:
«Я буду твоей тенью. Ночь решена».

И в замке, под взглядом холодной пантеры
Луны, двое тех, кто не мог и обняться,
Готовились к битве, где главный их враг —
Не сталь и не войско, а древнее братство,
Что прятало истину в сумрачный мрак.

Святилище было не в замке. Оно,
Как корень у дуба, ушло под гранит,
В пещеры, где солнце не светит давно,
И только вода по уступам звенит.
Туда вёл проход за тяжёлым гобеленом,
Что князя покои от зала скрывал.
И князь, и Заряна, и Книжник согбенный
Спустились туда, где их ждал ритуал.

Заряна ступала, и холод пещерный
Её обнимал, как змеиный клубок.
Но был с нею холод иной, не пещерный —
Тот холод, что Мрак ей под кожу волок.
Она ощущала его, как вторую,
Прозрачную кожу, как трепет ресниц.
«Я здесь, — он шептал ей в сознанье, кочуя
По нервам, — не бойся. Не падай тут ниц».

Их встретил огромный, гулкий, как бочка,
Подземный грот. В центре его, на плите
Из чёрного камня, горела лишь точка
Огня — фитилёк в масляной темноте.
И тени от этого пламени рьяно
Плясали по стенам, сплетаясь в узор
Из монстров, гигантов. И тут-то Заряна
Увидела их — тех, кто нёс свой дозор.
Безмолвные люди в тяжёлых плащах,
Скрывая под капюшонами лица,
Стояли у стен, наводя дикий страх.
То были те самые тайные жрицы
И жрецы культа, что правили всем.

Князь встал перед камнем. А Книжник, как жрец,
Воздел свои руки. «О, Тени былые,
Примите обет! Вот ваш верный боец,
Чьи предки служили вам в годы лихие.
Он скорбью очищен, он волей силён.
Он жаждет вернуть заблудших овец
Из Света — в ту Тень, где покоится он,
Великий ваш предок, наш общий отец!»

Он подал князю ритуальный кинжал
С клинком из обсидиана, как ночь.
«Пролей свою кровь, чтоб союз поддержал
Твою клятву! И мы сможем помочь
Тебе в этом деле. Ты дашь нам приказ
Начать очищенье огнём и мечом
Той скверны, что Свет им принёс напоказ».

Князь взял рукоять. Он был будто влеком
Чужой, страшной волей. Он поднял клинок
К своей же ладони. Заряна смотрела,
И ужас сковал её. «Время! Исток
Всех бед — эта клятва!» — в ней всё леденело.
«Сейчас, — шепнул Мрак ей в сознанье. — Смотри
На Книжника. Думай о нём. Я начну».

И в тот самый миг, как кинжал изнутри
Хотел прочертить на ладони черту,
Заряна шагнула вперёд. «Стойте, князь!»
Все взоры, как стрелы, вонзились в неё.
Книжник скривился. «Молчи, не борясь
С судьбой!»

Но она, позабыв всё враньё,
Сказала: «Вы сына хотите почтить?
Так дайте же тени его слово молвить!»
И тут за её спиной начало мутить
Пространство. Воздух стал плотным, как олово.

Из-за плеча её выросла тень,
Но тень не её — а мужская, прямая,
В доспехах. И в зале, где царствовал день
Подземный, вдруг стало светлей, разгоняя
Привычный уклад. Это Мрак, собрав силы,
Явил себя миру, но не как туман,
А как силуэт, полный мощи и жилы.

Князь выронил нож. «Сын...» — то был не обман.
Он видел тот стан, что качал в колыбели.
Жрецы отшатнулись. А Книжник шипел:
«То морок! Колдунья! Её захотели
Вы слушать?!»

Но тень указала перстом
Не на него, а на стену за ним.
И все поглядели. И в сумраке том
Увидели то, что казалось им мнимым:
Там, в пляске огня, тень от Книжника-старца
Жила своей жизнью! Она не была
Похожа на тень от простого паяца —
Она была больше, и в ней проросла
Вторая пара рук, и рогатый венец
Венчал её голову. Тень выдавала
Всю суть его власти. И князь, наконец,
Прозрел. Эта правда его убивала.

«Ты... — выдохнул он, глядя в спину жреца. —
Ты всё это время...»
«Молчать! — взвыл старик. —
Ты — пешка!» И тень его, сбросив с лица
Людские черты, издала жуткий крик
И ринулась к князю. Но призрачный сын
Встал на пути, принимая удар.
Раздался лишь звон, будто лопнул кувшин.
И Мрак, и тень жреца, как дым и угар,
Растаяли в воздухе. Книжник упал
На камни, из носа и рта шла кровь.
А князь, потрясённый, на землю припал
Там, где его сын только что вновь
Погиб, защищая его от обмана.

Из грота они выходили втроём,
Но мир изменился для них навсегда.
Князь, Книжник и дева. Подземный соём
Оставил на каждом печать, как тавро.
Жрецы разбежались, как тени от свечки,
Когда задувает её ветерок.
А Книжник, лишённый и силы, и речи,
Был просто старик, что свой выучил срок.

Князь шёл, на Заряну не смея взглянуть.
Он видел не деву, а отблеск того,
Кто дважды погиб, освещая ему путь.
Он чувствовал стыд, что был горше всего.
Он — князь, повелитель, могучий и властный —
Был куклой, слепцом, добровольным рабом.
И сын его, дух бессловесный, бесстрастный,
Был мудре и зрячей в безумстве своём.

Когда они вышли наверх, в мир живых,
Уже занималась холодная зорька.
И в первых лучах, ещё робких, скупых,
Князь молвил, и в голосе плакала горько
Душа: «Я не знаю... как жить мне теперь.
Всё, чем я дышал, оказалось обманом.
Мой род, моя вера, мой сын, моя дверь
В грядущее — всё было скрыто туманом.
Прости... если можешь. И сына прости».

Заряна взглянула в его глаза —
В них не было власти, лишь просьба «пусти».
И в них, как роса, заблестела слеза.
«Не мне вас прощать, — отвечала она. —
А миру, что вы чуть не ввергли во мрак.
Прощенье — не слово. Прощенье — цена,
Которую платят за каждый неверный свой шаг».

Наутро князь отдал приказ. Не о казни.
Он вывел седого, дрожащего старца
К воротам дворца. Без какой-либо боязни
Он снял с себя цепь, знак былого багрянца
И власти. И молвил пред стражей и слугами:
«Сто лет нами правил не род наш, а ложь.
Мы были слепыми и были мы слугами
Того, кто вонзал в спину Светлого нож.

Вот он, этот разум. Не князь и не воин.
Простой книгочей, что хранил нашу Тьму.
Отныне он власти своей недостоин.
Я изгоняю его в кутерьму
Лесов и болот. Пусть его судят тени,
Которым он преданно жизнь посвятил».
И Книжника прочь повели, как оленя
На привязи. Князь же добавил, что было сил:

«А дева Заряна — отныне не пленница.
Она — наш посол. Наша совесть и честь.
Она — та, что видела, как наша мельница
Молола не зерна, а чёрную месть.
И я... я отправлюсь с ней вместе в деревню.
Без свиты. Один. Как простой человек.
Чтоб глядя в глаза им, в их избы, в их древнюю
Печаль, испросить мира на новый наш век».

Они шли вдвоём по тропе, что знакома
Заряне была с босоногого детства.
Князь, снявший доспехи, казался без дома
И рода. Он нёс только тяжкое средство
Для искупленья — свою гордость и имя.
Когда показались родные поля,
Заряна спросила, борясь со своими
Слезами: «А он... тень его... где земля
Его приняла? Он вернётся когда-то?»

Князь горько вздохнул. «Он ушёл навсегда.
Он отдал всю силу, что духу была дана,
Чтоб рухнула эта слепая орда
Жрецов. Он истаял, как тает звезда
На утреннем небе. Он выбрал не месть,
А вас. И меня. Он закончил войну.
Теперь наша очередь благую весть
Нести в этот мир, разгоняя вину».

Они подошли к околице. Люди,
Увидев их, замерли, кто с топором,
А кто с коромыслом. И страх в этих грудях
Смешался с неверьем. «Она... с упырём!»
Но вышел вперёд её старый отец.
Он видел не князя, а дочь, что жива.
И он побежал к ней. И в этом, конец
Был страху положен. Простые слова:
«Вернулась... родная...» — звучали сильней,
Чем сотни указов и тысячи клятв.

Князь встал поодаль, не смея теней
Отбрасывать на полотно этих жатв
Семейного счастья. Он ждал свой черёд.
Он знал, что дорога к прощенью длинна.
Но глядя, как дочь обнимает народ,
Он понял, что эта дорога верна.
Две зари — одна на востоке всходила,
Другая стояла пред ним, из плоти.
И обе они этот мир возродили,
Чтоб он не погиб в вечной слепоте.

Прошла череда переменчивых лун.
Князь жил в деревне. Не гостем, не князем.
Он спал на соломе, средь старческих рун
Морщин на лице его не было связи
С той властью былой. Он работал, как все:
Чинил частокол, что сгнил от дождей,
Таскал валуны по холодной росе,
И слушал рассказы простых людей.

Сперва его труд принимали безмолвно,
Как дань, как повинность, как плату за кровь.
Ему отдавали приказы холодно,
И он исполнял их без лести и слов.
Он видел в глазах их осколки той боли,
Что тень его рода им в души несла.
И он понимал, что по собственной воле
Должен испить эту чашу до дна.

Однажды, когда он с отцом Заряны
Чинил ветхий мост через быструю реку,
Старик уронил свой топор. Без обмана,
Без злобы, а просто, как свойственно веку
И старческой немощи. Князь, не помедлив,
Шагнул в ледяную, бурлящую воду.
Он вытащил ржавый топор, еле бредя
Назад, и отдал старику. На угоду
Толпе, что смотрела, старик произнёс,
Протягивая ему тёплый тулуп:
«Спасибо, сосед. Ты сегодня промёрз.
Пойдём, отогреешься. В доме есть суп».

И слово «сосед», не «убийца», не «князь»,
Простое, как хлеб, прозвучало наградой.
И в этот момент оборвалася связь
С проклятым наследием. Новой оградой
От прошлого стал этот ветхий мосток.

Заряна всё это время была
Послом между замком и домом родным.
Она примиряла, лечила, вела
Два мира к единству. И стала иным
Её красота. В ней светилась не юность,
А мудрость души, что познала и свет,
И тьму. И однажды, когда оглянулась
Она на прожитое, князь дал ответ
На тот не заданный ею вопрос,
Что вис между ними всё это время.

Они шли вдоль берега. «Ветер донёс
Мне весть, — начал он, — что тяжёлое бремя
Уже не лежит на плечах твоего
Народа. Они… они могут простить».
«Они видят вас, а не тень от того,
Кем были вы раньше, — ответила. — Жить
Лишь местью нельзя. Мой народ это знает».

Он встал, посмотрел на неё. «А ты?
Ты сможешь простить? Тот, кто нас охраняет
Незримо, был тенью твоей красоты
И духа. Он был мне родным. Но тебе…
Он был половиной души. Я отнял
Его у тебя. И в неравной борьбе
С самим же собой я стократ проклинал
Тот день, когда взял тебя в плен».

Заряна коснулась его рукава.
«Он не был моим. И не был он вашим.
Он был частью мира. И его слова
Беззвучные стали для нас самым важным
Наследством. Он спас не меня и не вас.
Он спас этот мир от себя самого.
Он стал тем мостом, что соединил нас.
И в этом бессмертие есть у него».

На следующий год, когда зелень окрепла,
На месте той ветхой, дрожащей доски
Стоял новый мост. Не из дыма и пепла,
А прочный, из камня. И две стороны реки
Он соединил. Люди замка и люди
Деревни строили вместе его.
И в день, когда сняли леса, словно в чуде
Сокрытое, солнце взошло из-за гор.

На середине моста встретились двое:
Князь, снова надевший свой княжеский плащ,
Но с ясным лицом, и Заряна. Простое
На ней было платье. И не было плача,
А были улыбки. Он взял её руку.
«Два берега стали единой землёй.
Два рода покончили с долгой разлукой.
Но миру для крепости нужен покой
И символ. Стань им. Стань моей княгиней.
Не ради слияния власти и сил,
А чтобы заря над долиной этой синей
Всегда помнила, кто её возродил».

Она посмотрела на запад, где замок
Терял свою мрачность в лучах золотых.
Потом на восток, где средь солнечных рамок
Стояли её односельчане. И в их
Глазах было больше не страха, а веры.
Она улыбнулась. «Я стану мостом».

Их звали потом Князь Рассвета. И эры
Сменялись, но в сагах, что сложат потом,
Всегда говорилось про время, когда
Две зорьки — одна, что на небе сияла,
Другая, что мир сберегла от вреда, —
Сошлись воедино. И тьма отступала.