Осенние хокку

   
             ***
Дикие яблони.
Никто не любуется
Их цветением.
Никто не подберёт,
Не сорвёт яблоко.

---

Их красота — для неба.
Их горькие яблоки —
Символ свободы.

---

Яблоко упадёт ни для кого.
Чтобы стать новой яблоней,
Которую тоже никто не увидит.

---

Они цветут для пчёл,
Плодоносят для пустоты.
Есть, не ожидая восхищения.

---

Яблоко знает
Только мать,
Природу, рост
И тяжесть спелости.



             ***
Помона с волосами
Цвета тихой* осени
Заботится о саде.

*шумной или плодоносной



«Рукописи осеннего сада»

Женщина-скрипка в платье цвета выгоревшей листвы — её коса заплетена из солнечных лучей и теней. Она собирает яблоки, словно застывшие воспоминания о лете: каждое — шар, где спит ушедшее лето.
 Её корзина — для спелых историй, каждый фрукт становится рассказом.
 Её руки — последние читатели этого романа: каждая глава начинается с цветения, а кончается вареньем.
 Даже тень у её ног — тень увяданья, в ней тонут мысли и остаётся только вкус тишины, как забродившая осень. И кажется, ещё мгновение — и весь сад превратится в картину, которую можно свернуть и унести с собой.



             ***
Ясное утро октября.
Воздух пьёт краски,
Стараясь выпить до дна.

Или

             ***
Ясное утро октября.
В хрустальном воздухе
Пронзительная красота.

Или

             ***
Ясное утро октября.
Листва вопрошает Солнце —
Отчего же так холодно?!

Или

             ***
Ясное утро октября.
Лужи — осколки неба,
Острые и холодные.

Или

             ***
Ясное утро октября.
Воздух прозрачен — видно:
Лето стоит на горизонте,
уходя.

Или

             ***
Ясное утро октября.
Листья падают на землю —
Плата за красоту.
За жизнь.

Или

             ***
Ясный день октября.
Хрустальный родник
Поймал солнце.



             ***
Ясный осенний день.
Небо высокое и чистое —
Как обещание Зимы.

Или

             ***
Ясный осенний день,
Словно старинная открытка.
Счастье — мгновенье.

Или

             ***
Ясный осенний день.
Золотой костёр — вот-вот
Погаснет от ветра.

Или

             ***
Дождливое осеннее утро —
Словно стекло — сквозь 
Призрак ушедшего лета.

Или

             ***
Туманное осеннее утро.
Время, когда прошлое и будущее
Теряет границы.

Или

             ***
Туманное осеннее утро.
В паутине на ветвях —
Бриллианты холода.

Или

             ***
Туманное осеннее утро.
Капли с ветвей отбивают такт
Для тишины.

Или

             ***
Туманное осеннее утро.
Мир замер в ожидании —
Шёпот о Зиме.

Или

             ***
Туманное осеннее утро.
Солнце — бледный призрак,
Теряющий силу в объятьях тумана.

Или

             ***
Туманное осеннее утро.
Деревья — дождевые призраки.
И я — тоже.



             ***
Промозглое утро ноября.

Или

             ***
Туманное утро ноября.
В парке ни души.
Деревья в дождливой дымке.

Или

             ***
Туманное утро ноября.
В промозглом парке ни души.
Природа скучает.

Или

             ***
Туманное утро ноября.
Саван уснувших садов
Пропитан влагой земли.

Или

             ***
Промозглый вечер ноября.
Тоска предзимней хмари.
Верхушки голые одела тьма,
Деревья в парке как в нуаре.

Или

             ***
Дождливое утро ноября.
Стук капель по подоконнику —
Отсчитывающий время осени.

Или

             ***
Дождливое утро ноября.
Улицы — мокрые зеркала,
Город тонет в асфальте.

Или

             ***
Дождливое утро ноября.
Тоска, разведённая на воде,
Пахнет прелью и дымом.

Или

             ***
Дождливое утро ноября.
Вороны на чёрной ветке —
Запятые в письме художника.

Или

             ***
Промозглый ноябрьский день.
Мое одиночество бесцветно,
Как обои в покинутом доме.

Или

             *** 
Промозглый ноябрьский день.
С дождём размыты границы 
Между прошлым и будущем.

Или

             ***
Промозглый ноябрьский вечер.
Фонари отражаются в лужах,
Растягивая свет в белые пятна тоски.

Или

             ***
Промозглый ноябрьский вечер.
Небо — низко. Кажется: снег
Вот-вот прорвёт его тяжестью.

Или

             ***
Промозглый ноябрьский вечер.
За окном — слякоть и мгла,
В чашке — горячий кофе.



             ***
Ясное зимнее утро.
В кристальном воздухе
Пронзительная красота.

Или

             ***
Ясное зимнее утро.
Тишина звенит на морозце,
Как хрустальный колокол.

Или

             ***
Ясное зимнее утро.
Снег, искрясь, слепит
Слитыми чистотой и солнцем.

Или

             ***
Ясное зимнее утро.
Снег слепит глаза, тишина — слух.
Мир замер в алмазной пыли.

Или

             ***
Ясное зимнее утро.
На скрипучем снегу — следы
Ушедшей ночи.

Или

             ***
Ясное зимнее утро.
Солнце низко — тени длинны,
Синие, обещая метели.

Или

             ***
Ясное зимнее утро.
Сбил сосули с крыши —
Звон в хрустальном царстве.



             ***
Старое забытое кладбище.
Тишина. Память. Успокоение.
Мистическая тайна смерти.

Или

             ***
Старое забытое кладбище.
Плющ обнимает камни,
Желая стереть имена.

Или

             ***
Старое забытое кладбище.
Никто не произносит слов.
Только ветер читает надписи.

Или

             ***
Старое забытое кладбище.
Полуразрушены ангелы и девы
В тени вековых деревьев.

Или

             ***
Старое заброшенное кладбище.
Замшелые, треснутые ступени
В забытый склеп.

Или

             ***
Старое забытое кладбище.
Ангелы и девы полуразрушены.
Под тяжестью вековых деревьев —
Зелёные волны, застывшие в броске, —
Стирая остатки могил.

Или

             ***
Старое забытое кладбище.
Склонились ангелы, словно от стыда,
Что не смогли уберечь имена от забвенья.
Их лица стёрты временем, равнодушием.




             ***
Старое забытое кладбище.
Тишина. Память. Успокоение.
Мистическая тайна смерти.

Или

             ***
Старое забытое кладбище.
Плющ обнимает камни,
Желая стереть имена.

Или

             ***
Старое забытое кладбище.
Никто не произносит слов.
Только ветер читает надписи.

Или

             ***
Старое забытое кладбище.
Полуразрушены ангелы и девы
В тени вековых деревьев.

Или

             ***
Старое заброшенное кладбище.
Замшелые, треснутые ступени
В забытый склеп.

Или

             ***
Старое забытое кладбище.
Ангелы и девы полуразрушены.
Под тяжестью вековых деревьев —
Зелёные волны, застывшие в броске, —
Стирая остатки могил.

Или

             ***
Старое забытое кладбище.
Склонились ангелы, словно от стыда,
Что не смогли уберечь имена от забвенья.
Их лица стёрты временем, равнодушием.



            ***
    Глубокая осень; ноябрь; оборванное чучело в дырявой шляпе стоит посреди пустого, чёрного, вспаханного поля; вокруг сиротливо побираются вороны; кропит дождь, предвещая мокрый снег… уныние…

    Или

    Осень, выдохшаяся в ноябрьском забытьи... Ноябрь вычеркнул последние краски. Дождь виснет в воздухе паутиной. Безликое пугало — стоит, как забытый часовой, призрак былого лета, в лохмотьях дождя; шляпа его — дырявый полотяной колокол, глухо шумящий под каплями. Поле вокруг — вспоротая плугом земля до подноготной тьмы, чёрная, точно прогоревшая, распахнута настежь — то ли для сева, то ли для дождя.
    Вороны — словно тёмные нищенствующие монахи — бродят меж борозд, собирая подать у потухшего неба. Ищут зёрна в пустых глазницах.
    Дождь ткёт серую пряжу… и в ней уже путаются первые хлопья мокрого снега — мотыльки, рожденные слишком поздно.
    Тоска, тяжёлая, как мокрая земля. Уныние и ожидание, когда последний лист сорвётся с чёрной ветки, и зима начнёт писать свои белые картины.
   
   

                ***
    Ноябрь. Листья сгнили,
    И ветви тянутся к небу,
    Как пальцы вора из пустого кармана.
    Дождь шумит, точно мокрая
    Медленно рвущаяся бумага,
    На краю чернеющего пустого поля
    Забытое деревенское кладбище…


   
    Промозглое деревенское кладбище на краю поля.     Ветви скрипели, как кости мертвецов, дождь стучал по ним, капал… неутомимый, однообразный. Мочил и одиноко стоящее пугало, промокшее, в шляпе, на чернеющем поздней осенью поле, где, каркая, безотрадно прыгали вороны…
    Деревья казались чёрными трещинами на фоне ненастного неба, будто мир начал рушиться в бездну.
   
    Тусклый свет пробивался сквозь пелену ноябрьского неба, будто сама смерть притушила солнце, оставив размытое пятно на полотне художника — одинокого чучела посреди пустынного поля.
   Небо дышало сквозь марлю тумана, как больной, забытый в холодной палате.
    Словно серое застывшее болото, оно висело низко, как потёртый саван, прошитый нитями дождя.
    Время здесь текло иначе — не вперёд, а вглубь, как вода, просачивающаяся сквозь трещины в мраморе склепов.
    Могильные холмы дышали, будто грудь старика перед последним вздохом. Земля здесь помнила всё — вес каждого гроба.
    Замшелые могилы походили на старые книги, забытые под дождём — их корешки (надписи) стёрлись, страницы (земля) проросли травой, а переплёт (гранит) растрескался от времени.
    Серые статуи — плачущие дивы с каменными белками, ангелы с обломанными крыльями — казались пленниками дождя. Вода стекала по их щекам, как слёзы… времени, не принадлежа никому. Так плачет время, оплакивая свои ушедшие, сгинувшие творения. Ангел закрыл лицо руками, но дождь всё равно находил щели.
    Дивы в плащах из мха стояли, склонившись над плитами, словно стражи забытых имен — их пальцы, когда-то нежные, теперь походили на корни старых деревьев, проросшие сквозь память. Их мраморные одежды колыхались в ветре, как застывшие волны на море, что окаменело.

    Деревья скелетами воздели руки к небу, ветер шептал сквозь их пустые ладони — что-то о весне, которой здесь, казалось, никогда не было.
     Скрип голых ветвей — как тихий стон. Ветви скрючились над оградами, как пальцы мертвеца, вцепившиеся в край могилы. Иногда ветер шевелил их, и тогда тени на плитах вздрагивали, будто кто-то пытался встать.
    Запах — сырость, тление листьев и привкус старости.
    Шорох опавших листьев — будто чья-то нерешительная поступь в тишине, эхе прошлого.
    Капли, падающие с крыльев ангела — свидетельства времени. Не нужного мёртвым. Впрочем, как и они уже не нужны Времени.

    Кладбище в ноябре — место смерти, место, где время сгнило. Кажется, если прикоснуться к мокрому мрамору, пальцы провалятся в прошлое…
    Единственный яркий цвет — жёлтый лист, прилипший к ангелу.
    Место, где живёт тишина, ждало — не мёртвых, а тех, кто придёт навестить, в которых еще жива память.
    Если бы тоска имела цвет, она была бы именно такой — серой, с оттенком голубого, как этот ноябрьский рассвет, который так и не решился стать днём.
     Это место было не пунктом назначения, а пересадочной станцией между бытием и забвением.
     Здесь даже смерть носила траур по самой себе, а ноябрьские сумерки казались разбавленными чернилами в руках усталого писаря вечности.

    P. S.
    Среди величественных статуй из камня, у подножия склепа, затерялся маленький ангел — дитя мрамора и скорби. Он сидел, поджав каменные ножки, и всей своей фигуркой, всем наклоном головы, ушедшей в плечи, выражал не вселенское отречение, а детский, безутешный испуг. Его маленькие ладони, отполированные дождём до блеска слоновой кости, плотно прижимались к лицу — не в жесте молитвы, а так, как закрываются дети, пытаясь спрятаться от страшного сна, от громкого крика, от невыносимой правды мира. Он плакал о мёртвых, о самом факте смерти, которую его младенческий разум отказывался принять.

    В этом жесте был вопрос: зачем даровать бытие, если его единственным итогом становится это сырое молчание под ноябрьским дождём? Казалось, он — душа самого этого места, его незаживающая рана. Он оплакивал и тех, кто ушёл, и само несовершенство мироздания, в котором жизнь и смерть оказались так чудовищно, так несправедливо сближены. И струйки воды, стекавшие между его пальцев, были горше любых слёз, ибо это были слёзы самой Вечности, уставшей от своего бессмертия и безутешного знания.

    Маленький ангел был не стражем покоя, а пленником памяти. Он сидел на грани двух миров — того, что помнил смех, солнце и тепло прикосновений, и того, что знал лишь холод земли и имена, стираемые временем. И его отчаяние рождало самую горькую мысль: а что, если забвение — не наказание, а милость? Вечная жизнь, бытие ужасно. И его каменная фигурка, пытавшаяся отвернуться от реальности, была самым красноречивым памятником не смерти, а неприятия её законов — тихим, вечным, детским бунтом против неизбежного.