Глава 11

Когда Ясен Николаевич Засурский говорил на семинарах о том, что журналистский труд неимоверно тяжел, — он употреблял даже слово «каторга»… — нам казалось, что его предостережение касается только собственно поприща, оказалось, что  оно касалось всей жизни, то, что автор все время пишет слитно, редко употребляя точки, понятно, надо оставлять пробелы в судьбе, а не посреди чистого листа. В начале девяностых в Люберцах была одна банда, в живых не оставляли почти никого, дошло до Людей авторитетных, связались с ними, пригласили на воровскую сходку обьяснить своё поведение, отделения милиции стали крепить всех. Спорили:

— Вы же в курсе, случайных свидетелей преступления убивать не по понятиям, чего постоянно хулиганите? — Предъявлял авторитетный городской пацан с погонялом Бибигон. — Байшабатники… Шурикам лазаря петь решили? — На языке Людей старой формации «шуриками» звали законных ВорОв, богатых усердиям подвижников этой темы, держателей высшего великого крюка криминальных скверн и прочих преступных злодеяний.

— Но ведь они выдадут наше описание, лица видели! Сдадут всех… — Он был бритоголовый, хорошо знал тех, к кому приходил, замучился колесить по всей Москве, искать тех, кто бы решил его судьбу, приглашать собраться в одном месте под свою гарантию. Работать в масках в те года в Подмосковье было не принято, всё равно, что боксировать в шлеме на ринге, посконно сползает, задыхаешься, ничего не видишь, жертва должна знать, кто пришёл, а то спросит, кто такой, почему я должен тебе «твоё». — Отрезать им язык, руки и ноги, иногда инвалиды учиться писать зажатой между пальцев ног кисточкой, будут кивать, грамотный следак может построить допрос на одних «да» и «нет», это были они (показывает фото), кивок «да», помотал головой из стороны в сторону, значит «нет», что тогда, проткнуть шилом барабанные перепонки, чтобы они не слышали, мусора будут им писать, давать прочитать, выколоть глаза! Так это получается оставить обрубок? Во-первых, кровью истекут  до приезда наряда милиции, во-вторых, хуже смерти, слишком жестоко, они же ни при чем, ёглить начнут, нарезать по комнате, ловить придётся, значит лучше всё-таки убить сразу, отрезать голову, а потом гулять, в прохладном покое грабительских удач пропивая награбленное по-над рекой в объявленного режима «Перехват», хотя не за что, оказались не в то время не в том месте, например, друзья потерпевших собрались на даче, что же, за все надо платить, думать было нужно, с кем дружить! Признаем любое ваше решение от души, потом будете нами ещё гордиться…  Воры постановили не спрашивать с них за это, хотя яглые, лес рубят, щепки летят, на Улице только так не делайте, на том и порешили, вел «круг» этой могущественной волшбы сам великомудрый, великомощный, вершащий благо всех без исключения присутствующих, рекущий истину, действующий согласно сказанному, всецело пребывающий в пределах подлинности широких полномочий своего немалого статуса, высший в собрании, коронованный пятью старыми ВорАми, наставляющий босоту многообразно в соответсвии с индивидуальными  способностями господин матрицы пространства Люберецкого района Движения, знающий подходящее время для всего в нём происходящего,  любитель классического оперного театра со спутанными космами на голове  Жора Людоед, собирались в Камергерском переулке в районе одного известного развлекательного заведения, реальная история, грузинские законники с ним не согласились, грабить беспредел, не то, что кого под нож, только воровать, сдают, значит, не уважают, на что Ляпой, «босиком без примеси» из своего «линкольна навигатора» с салоном, обитым красной кожей, как декорации интерьера в сериале «Твин Пикс», было им замечено, в Подмосковье украсть давно ничего нельзя потому, что все давно украли, у тех, кто это сделал, изымаются излишки, продразверстка, сами вы живете за счёт ваших цеховиков, получаете, вам и воровать не надо, платите в ресторане «Арагви» за обед в 100$, пьёте и гуляете, встал бы хоть на «линию» в общественный транспорт на карманы, посланцы гостеприимного солнечного Кавказа отозвали свои претензии, Подмосковье край кровавый, туда не рисковали приезжать и «сильвестровские», затащат в частный дом и под циркулярную пилу, кто знает, кто не сдаст своих, выдержит такое.

— Мы выясним, откуда это пошло и кому выгодно на нас наговаривать, — на прощание пообещали кавказцы, осталось словами, жёсткость решений люберецких поражала даже видавших виды «казанцев», московские опричники, из семнадцати с лишним бригад с начала периода мутного времени сейчас не осталось ни одной, отбывали наказания в своих зонах, за плату можно было включать из динамиков на асфальт перед клубом ИТК «Слепили бабу на морозе», у «сильвестров столовых», завхозов бицепс был в окружности около 50 см, арнольды! К слову, на сходках убивают сразу, дуэлей нет, если постановят, что виновен, убивает ответчика истец, тот, против кого тот или иной профессиональный преступник сделал что-то выходящее из рамок его компетенции или не согласующееся с общими понятиями, Бибигон был не фраер, знал все и что сказать, поэтому с ним так мягко, сам «принёс свою шею», прибыл, не приехать он не мог, на одной ноге с одной рукой, но должен был приползти, тот, кто не является на общее собрание равных себе, автоматически из этого равенства вычёркивается, которое есть так же братство и свобода, Бибигон был пацан, пацаном надо или родиться или, вращаясь в пацанских кругах, настоящей жести, постепенно стать там с остальными равным, сделать подход и объявить кого-то пацаном невозможно, если законного ВорА назвать пацаном, будет неправильно, он Вор, к нему-таки был «подход». Как-то жили! Хотя по сравнению с центром, а тем более с югом Москвы крышевать было особенно нечего и некого, ездили по гастролям, архаровцы. Если ловили, на Петровке их били так, не оставалось даже сил улыбнуться, утопический уголовный розыск жил в своей утопии каждому захлебнуться, грешные даже перед обычной милицейской махновшиной красные шапочки, в коридорах, прикроватные к стульям рядами сидели в ожидания вызова на пытки задержанные, как рабы на аукционах древней работорговли, она и случалась, частно скидывали пару лет за чистосердечное признание, сдал брата своего, могли вдвое, чем торгуем: отбивали дубиналами пятки, заставляя всю оставшуюся жизнь ходить на цыпочках, называлось «сделать баскетболиста», мусульманам давали «хрюканину», свинину, кушай, вполне приличные отбивные из кулинарии откуда-то с Тверской. Одному пожилому пенсионеру, схваченному на вокзале вместо преступника, перепутали, сказали:

— Откуда вы взялись, из какого гроба выскочили? — Отпустили домой, если не был виноват, отпускали. Один молодой парень сказал им:

— Если осталась в вас хоть капля человеческого, дайте слово! В тюрьму я своими ногами не пойду, у меня мать одна дома, она не перенесёт. А через две-три недели покончу с собой… 

— Мы проверим, давай пропуск, мы всегда в тебя верили! — Без бумаги, как говорится, и умные становятся дураками, Архип рассказывал, за тем было что-то очень серьёзное о коррупции и хищениях в особо крупных в высших эшелонах Минобороны, парень бросился с крыши на проезжую часть Кутузовского проспекта из окна номенклатурной квартиры с двумя санузлами и тремя спальнями, делать дела на Петрах хрен знает, как, но умели и могли: не все надо раскрывать, фигурант вышел в особое посменное судопроизводство буквально-добровольно.

— А вы сами к какой масти относитесь, — спросил одного из муровцев другой мелкий воришка.

— Мы жегловские! — Вопрошающий испуганно охнул, долго не видеть ему больше своих друзей-босявил и кентафуриков-братулечечек, если виноват, держали пока во всем не сознается, некоторые отказывались покидать изолятор, знали, до места прописки не дойдут или не доедут, люди исчезали. Позднее Бибигон принимал участие в расправе над Житнухиным, его бригада, куда делся комбинат «Здоровье», зал для культуризма, сауна-бассейн, банно-прачечный комплекс, где Дима сотоварищи устроил целый публичный дом, приносящий в день до 5-600$ долларов, никто не знает, «старшие» его переоборудовали под что-то, по крайней мере касаться туда из старшеклассников соседних школ никто не ходил, набирать к себе школьников и учащихся ПТУ было одной из особенности измайловских, и ведут себя скромно, эту ОПГ вы не создавали, вас пригласили, и здоровья немеряно, психика лабильная, сначала делают, потом думают, и расходов никаких, 50$ в день, и все дела, этим они выиграли у ореховской ОПГ, когда в ней закончилась молодёжь, а старики или легли, или сели, солнцевских было численно больше всех, с ними не воевали, ходил даже анекдот, выступил скрипач на конкурсе, закончил, его спрашивают, как вас зовут, говорит, Игорь Михайлов, а вы отчество у него посмотрите, Сергеевич, тогда вам первое место, Имя действовало. Рассказывали, майор Розов иногда клал перед особо опасным подозреваемым на допросе на стол финку, сидя напротив, перед собой клал заряженный пистолет, сзади становились Олени, если тот в последней надежде схватится за нож, Андрей выстрелит, бывало и так, всякое бывало! Вернувшись от Тани, Студент поставил свою «мазду» на стоянку, улыбнулся, большинство пацанов валят по пути от гаражей домой, этого не произошло.

— Пока не произошло, — он ещё раз улыбнулся сам себе, чтобы сдвинуть фокус внимания со своей персоны и начать заботиться о других больше, чем о себе, в зале народа было много, к станкам даже стояли в очереди, пахло едким мужским потом и свежим адреналином.

— Голова, — позвал он, — кончай! Пошли… — Дрожа от веса, брательник страховал Кастрюлю, Фидель, тонко хитря, выжимал, когда Голова оказывал ему поддержку, зная, тот тоже тянет, вес, правда, был приличный, 150 кг, по три ржавых блина с каждой стороны. Студент присмотрелся, понятно, решил срезать, на скамейке рядом с Кастрюлей сидела высокая светловолосая молодая девушка, похожая на актрису театра или же кино, она выглядела совсем взрослой, лет двадцати, двадцати пяти, с яркими чёрными глазами, во все которые смотрела на Кастрюлю, услышав слова Студента, Голова остановился, замер, Кастрюля скорчил злую рожу, гриф вперёд не скользил, потом бессильно уронил штангу себе на грудь, став при этом сплющенным вдвое шире, как лягушка, нечего сачковать.

— Ты тоже, — сказал Студент, мигнул Голове, оба подошли с разных сторон, поднимая тяжелый груз, так подходят, когда душат, сколько в московских и подмосковных качалках было насмерть задавлено, известно только господу Богу, смерть часто социальный заказ! В комнате отдыха за столиком какие-то незнакомые мускулистые ребята играли в нарды, рядом лежали шашки и домино, Кастрюля знаком попросил из удалиться, коротко бросив что-то в коридор серей новой пассии, надо сказать, была она очень даже ничего.

— А ты бы хотел иметь такую же? — спросил Кастрюля Студента.

— У него Таня, — ответил за него Голова.

— Таня замужем, — заметил голос из угла, редкий гость в спортивном мире бригадир одной из измайловских ОПГ Дима Житнухим, с которым в дальнейшем произошла странная и страшная вещь, стал взаправдашним  сутенером, открыв свой публичный дом, за что «старшие» объявили его Гадом и с позором выгнали. На деньгах в то время ломались многие, если не почти все, если бы вы знали, как его тогда били! Оставили в живых, так как объяснил, он «заигранный», вовремя не расплатился с карточным долгом на квартире в Южном Измайлово с Батумом, играли у Кати, хотели выставить шарикоподшипниковый завод, подвёл верный кент, пришлось самому открыть бордель, а то бы… Позор.

— Елена тоже была замужем, никого это не остановило, — философски заметил поэтический смотрящий. — Рад, что ты зашёл, лучше поздно, чем никогда.

— Какая Лена, — спросил Дима.

— Троянская.

— Троянские у нас одни «кони», — рассмеялся Житнухин, имея в виду армейскую команду по хоккею, в которой когда-то играл вместе с Черешковым, ореховским Двоечником, крепкий и с природным хорошим ударом и скоростными качествами, «железа» он упорно избегал, только минимум, в гневе мог убить, один раз ударил при всех на стрелке кулакрм в лицо одного борца, здорового дагестанца выше его на голову, говорили, спортсмена увезли, говорили, что он впал в больнице в кому. — А откуда у Тани столько денег? — За борца приехали вор в законе Алик «Муха» и Ахмедка «Азербайджанец», Диме пришлось передать им довольно значительную сумму.

— Имел неосторожность… — Только и сказал.

— А ты бы хотел иметь столько же? Приоденешься как следует, — спросил Студент, Голова с Кастрюлей улыбнулись, скажет, да, барыга. С ними тремя Житнухин связываться бы поостерегся, в лучшем случае кончится ничем.

— Мне на них все равно вообще, — правильно ответил Дима, — а ты что, учишься?

— Грызу потихоньку гранит науки, останешься с нами на развод?

— Кого разбирать будем? — Брат у Димы отбыл двенадцать лет в местах лишения свободы в Башкирии, куда зашёл с  челябинской «крытой», в городе Ишимбай, в переводе «работой богат», где до начала девяностых давно стране угля большой Ишимбаевский горный комбинат, ещё одна «стройка коммунизма», строили «зека», золотое место, за плату заключённые могли переночевать в гостинице, помыться, пообщаться с прекрасным полом,  любящим крепкие напитки, пообедать в ресторане, лагерь строго режима находился на хозрасчете полностью «чёрным», у подножья Шихан-горы, самой большой достопримечательности того места, пестрели дачи просветлённых партработников города, у каждого пасека, знаменитый башкирский  мёд. — А где Нос?

— Нос? — от удивления Студент поперхнулся, потом его пробило, причём тут ассирийцы, впоследствии исполненный Сашей «Солдатом» преступный авторитет с таким Именем держал в центре города чистильщиков обуви, часто появляясь в многочисленных кафе на Тверской. — Я его не знаю. — Видимо, измайловские были в курсе о его отношениях с «пиковыми».

— Операция по внедрению прошла нормально, — в комнату пружинистым шагом вошёл как всегда чисто выбритый до пинкфлойдовского розового состояния щёк молодой начальник 139-го отделения милиции Юра Герман.

— Ассалам алейкум, — картинно поздоровался с представителем официальной оргпреступности кое-кем-заодно Житнухин.

— А ты ещё живой, — Юра с теплом его обнял по-пацански, профессиональным взглядом отметив наличие в Диминых карманах пачек банкнот, видимо, преступно нажитых долларов.

— Вот тебе 3000$, Юр, — сказал Голова, — иди домой. — Купит матери, братьям и сестре подарки, домой мяса, заживут отлично.

— Заходите, — Студент пригласил уличных истцов, когда Юра вышел и ушёл за своими радужными мечтами, два дня провели в тревожном ожидании, разбирались два рамса, первый, пока Студент с Таней и Наташей пили водку в ресторане, в зале появился высокий, сухой мужик с таким же погонялом Сухой, постоял на ней пять минут, на предложение о дружеском спарринге на рынке, ответил уничижительно, с кем тут спарринговать, за что был избит на улице некими тремя неизвестными с применением запрещённых приёмов, не принятых, дали коленом, головой, локтем, потом провели бросок, бросили, Сухой сдулся, добивать ногами не ставил, посланник от него предъявил, если виновные не будут наказаны ими самими или же Сухим, будет совершён налёт на спортзал, вы не огорчайтесь; второй, один пацан попросил другого помочь ему отвезти куда-то свои вещи, тот, когда грузовик подъехал к подъезду, товарищу долго и нудно помогал, который попросил его заплатить водителю 19 долларов США, сел в кабину рядом с водителем и, не поблагодарив, не пожав руку, не сказав вообще ничего, уехал! Брат по преступному ремеслу пришёл полностью «убитый».

— Это… Что творится… — еле выговорил он. — Он…ведь все заранее спланировал… Что попросит… Яму вырыл мне заранее, выходит… Значит, он… Ради лавэ… — Пострадал за свою доброту, то есть. — Он мне что, жена, это так жена может с мужем, и то скажет.

— Да, — подтвердил Житнухин, когда надо было, чтобы Студента без мзды пропускали на занятия на факультете, приезжали именно они.

— Мы все понимаем, — объяснил бригадир собиравшим дань с первокурсников спортивным кавказцам, три рубля за вход или сколько дашь на сочники в буфете, стояли не каждый день. — Это наш малой, он будет проходить без входа! Сделайте по возможности исключение для измайловских, одно? — Означало налоги. Кавказцы согласились, с вашим можно.

— А то бы каждый день платил, — смеялся тогда Дима. — Я его найду, — пообещал он, — вашего любителя переездов, мы… — Что он сейчас скажет, Студент почти знал. — Переедем его, ноги вырву! — С гонцом от банды Сухих было посложнее, принесла нелёгкая.

— Наши этого сделать не могли, — насмерть пошёл в отказ Студент (а как?), — сдаётся мне, это кто-то  из своих.

— Его ответ был принят, — солидно подтвердил озорной Кастрюля (который вообще там не был), Дима отвернулся к стенке, стараясь не показать лицо, за такое «получают», а не «предъявляют», собирают толпу и заваливают в масках в куда надо с битами сами приглашением к смерти, Сухой промандошился, «понятий» не знает, Голова смотрел на просителя как Культик на воровской сходке, когда говорил им, на мне кровь семи ВорОв, покойный Сильвестр шутил, нет, восьми.

— Как из своих? — удивился парламентёр-дурачок, Сухой его предупреждал, не торопись, говори обдуманно, следи за собой, торопиться и правда не стоило.

— Подождали, пока выйдет! Пасли…

— Или из наших врагов, — развивал тему дальше Голова, — подставить нас всех. Если мы их найдём (а мы их найдём), вам скажем!

— Ну дела, — покачал головой посол. — Лады!

— А что с Сухим-то, — пришёл в себя Дима, повеселился, не зря приехал, Кастрюля ушёл в себя, сегодня вечером его подруга зайдёт на кухню, одетая в красивый ночной халат, и ему заметит:

— Под халатом ничего нет…

— Ой, и не говорите, — как пожилая женщина, запричитал советник якобы ещё одного местного восточно-московского яростного монстра. — Позвонки у него там сдвинулись, нога опухла, ходить не может! Непорядок…

— А чего он их не сделал всех, — спросил Студент, — если такой крутой?

— Он привык по правилам, а ему устроили… Привык выигрывать честно.

— Ну и мы по правилам, — Студент не любил долгих постановок, вам рыдание еда и питье, день уже развёл своими чёрными руками, кроме того завтра был коллоквиум, в голову лезли всякие блоковские «фонари» с «флейтами» и «трубами» Маяковского. — Цинканет кто, кто это сделал, вашим маякну. Желаем Сухому крепкого здоровья и удачи, в любое время приезжайте тренироваться, я обо всем этом.

— А кто бил-то, — спросил Житнухин, когда они остались одни, ко всеобщему изумлению и отвращению скоро и с ним так будет. Поймают у «Универсама», выходящего дверьми на Измайловский парк, самый восточный его конец, он внезапно схватиться за пику, дернуться не дали, после этой встречи автор один с раз пересекся в салоне «509»-го автобуса от метро «Измайловский парк» до остановки «1-я Владимирская», Дима сделал вид, что его не узнал, а, может, и вправду не узнал, смотря на мир своими прозрачными безумными глазами, в которых и так человеческого было немного, раннее бригадирство, высоко взлетел, падать было больно, поверьте, его падению мы были не рады, райская жизнь его в курортной зоне собственного дома — зачем получать с коммерсантов каждый день рискуя, вагина сладкая, если чего, сунул несговорчивому клиенту в голову прямой, все дела… — терпимости продолжалась совсем недолго, связи в Министерстве внутренних дел не помогли, забрали и красивых подружек и личный автотранспорт, состоящий из не более, не менее оочень приличной «вольво», что ещё больше всех взбесило, марка измайловская, одно время гоняли только на «740 GLE Turbo», тем, кто были не с ними, не разрешали, опозорил. Автор не знает, повлияло или нет, на следущий год все пересели на стандартные немецкие коляски, «мерседесы» и «бмв». А если бы этого не произошло, все равно бы быстро узнали, барахтался бы как мокрая курица пока сам себя не вывел на чистую воду, брат его покончил с собой, открыл газ, этого эпизода не переварил, как он своего брата не расколол? Сам себя на «нож» и надел, отсев особый.

— Не успел выскочить, — смеялся, узнав об этом, Петя, — надо было ему прикормить себе для такого дела «сухаря», сказал бы, я открыл!

… — Гнуть пришли, — прорычал бывший «классный парень». То, что обещало быть освобождением, обернулось страданием.

— Забудь все, что было раньше, — ответит тот, кого послал за ним… Аксён? Криминальная инквизиция знала своё дело, к тому времени половина «южноизмайловских» были уже мертвы, больше, из ста с лишним отморозков остались около двадцати пяти, сейчас Дима уже от нас ушёл, писать о нем можно. Автор читает свои строки, и ему начинает казаться, что все ещё живы, а читатель не может поверить в подлинность моих строк, иногда я перестаю писать, понимая, мир не стоит того, чтобы его спасать, чем скорее с лика Земли исчезнет человечество, тем же для него лучше, если такие парни хотя бы как Дима погибали, оступившихся на голову выше всех так называемых законопослушных, патриотично настроенных, ни на одном своём голубом глазу не имеющих представления о том, что такое братва, что говорить, годы скитаний научили автора выдержке, чего читатели не учли. Окунаясь в далёкие прошлое, все время задает себе один вопрос, как и почему уцелел сам, зачем? Сколько проживут, было им абсолютно безразлично, до тридцати никто и не рассчитывал! Подчас в Движении живые сильно завидовали мертвым, а разве в обычной жизни не так же? Она чёрная магия, пахнущая луком и вином по словам одного великого поэта, вы скажете, дети и семья? У большинства из них семей не было, когда их брали у подъездов, пацаны не раз бросались на вооруженных автоматами оперативников, просто идя на смерть, которые, зная, кто они, не задумываясь, стреляли в них в упор, убивали (следователи могли аннулировать настоящий день задержания), а жить так же, как они, все равно не могли, у них не получалось, Саша, Коля, Миша, ещё один Миша, «Зверь», кому надо, знают, всех очень как давно нет, аминь.

— Те же, кто грабил нумизматов, — сказал Кастрюля, «я же говорил Ринату с Тофиком только попугать».

— Понятно, — сказал Дима, — я этому муверу так всажу, что не встанет! Сука. — В общем Житнухин всех раздражал (многое таил от своих друзей, поведение не всегда понятно), но одновременно в нем было много юмора, в Движении скучен тот, кто слишком серьёзный, настолько, что у тех, кто с таким общается, может вырасти член на лбу.

— А потом обосцыте, — сказал Студент, что он будет делать завтра, прочитать все заданное на эту тему было невозможно, чтобы отвлечься от своих тяжких дум, он попытался развеселить приятелей, утешительно-грешный певец Движения.

Украшался отборной собачиной
Египтян государственный стыд,
Мертвецов наделял всякой всячиной
И торчал пустячком пирамид.

Предсмертный Мандельштам.

— Я бы тоже сейчас взорвал пирамидку, — Кастрюля пожевал полными губами, пророк, жаль, что он не дожил до издания «Метели» Сорокина, того самого писателя, к которому они ворвались поздно ночью и заставили есть какашки, Житнухин достал из-под стола гитару и запел красивым баритоном.

— Поднявши меч на наш союз… Достоин самой грозной кары… — Теоретически могли и под хор, бригадиром Дима стал потому, что летом 1985-го года по делу Мирона Подольского расстреляли Джаза, Женю Соловьева якобы за убийство матери, а так должен был он, потом все поехали к Кастрюле что-нибудь покушать, без еды, как говорится, и умные становятся дураками.

— Как весел грохот летних бурь, когда, взметая прах летучий… Ямб, — объяснял пацанам Студент, — это «двоечка»! Бам-бааам, вторым добиваешь, Тютчев, первая гласная безударная, я тебе как дам, хорей более самурайский стиль, удар на первую долю, рубят сразу одним ударом с первого слога, город пышный, город бедный, дух неволи, нокаут от профессионала, соответственно и первый и второй менее зрелищные, в первом все равно противник быстро падает…

— В долю берут, — съюморил Кастрюля. — Самураи?

— Могут, если умеешь говорить! Первый слог может быть блок, — сказал Голова, — блок, удар! На поражение.

— Может, а если блок ударный как у Оямы, ломает противнику руку или ногу, называется по-другому «спондей», колят шведа, рубят шведа… Двойной удар одновременно сбоку по ушам, мильоны вас, две «двойки», противник пропустил, нас, тьмы, двойной, и тьмы, и тьмы, опять две «двоечки».

— Спондей-кондей, — засмеялся Кастрюля. — Блатное!

— Есть ещё «пирррихий», два уклона, «двоечка» или нокаут, впереди две безударные, чтобы нравиться публике, лучше показать красивый бой, надо потанцевать, для этого есть другие стили-связки, троечки, одна злодейская, ядовитая такая, «анапест», два удара, третий добивающий, бам-бам-баам, отзвучала гармония дня, замирают последние песни, знаете, кто написал, Александр Блок, вторая бьют ещё один после двойки, «амфибрахий», бам-баам-бам, классика, «двойка» плюс маэ-гири, получив сокрушительный удар в челюсть, пяткой вывшвыриваешь позорного вкидыша в сторону, следующий, хорошо, когда на тебя нападает много человека, амфибрахием сняты фильмы с Брюсом Ли , чернеет дорога приморского сада, желты и свежи фонари…

— Как?

— Свежи… Третий сразу в голову, пока он падает, в падении калечишь, называется «дактиль», баам-бам-бам, славная осень, здоровый, ядреный воздух усталые силы бодрит… Человек инвалид до того, как его Голова коснулась пола, но тут быстро надо, дактиль стиль ниндзя, мгновенных безжалостных убийц, Брюс Ли и его использовал, и анапест, кэп прыжках добивал последний, эклектика, его стиль длит-кун-до потому и эклектичен! Если работаешь обычными сериями, как вас Слава в МГУ учил, называется «пеоны», бам-бам-бам-бам-баам и тэпэ.

— Киокушинкай, — покачал головой Скиф, — воистину шинкай! А вы с Таней во что играете, в пересядки? — Братва дружно засмеялась.

— В городки, шинкай, шинкай, шинкай, про карту китайских рифм рассказывать? Японская поэзия пошла из Китая. А теперь проверочка, пацанские стихи! «Мы желаем звёздам тыкать, мы устали звёздам выкать», размер какой? Как я вас учил, помните? Скандируйте как на околофутболе, разделяйте, смотрите, двойка это или связка? Ну? МЫ желАем звЁздам тЫкать, не втыкаете?

— Кто-то решил заякшаться с лагерным начальством, — ухмыльнулся Голова, — вроде этот самый самурайский, дэньс в голову… Мы… Ему башку пробьём.

— Башку пробьём это двойка, а так ты прав! Хорей. С Лешей Хоревым с шоссе Энтузиастов общего не имеет.

— А почему названия такие странные, — спросила жена Кастрюли (умная небогатая женщина). — Не русские?

— Поэзию к нам принесли греки, не будь их, не узнали бы, кто такой Гомер.

— Среди греков есть Люди, — сказал Скиф, — особенно на юге, например, как его, в Краснодаре Яша Грек, в Москве родственник Гавриила Попова вор Лёша Феодосиади, ещё Мавромальтиди, погоняло Скандинав, жил у нас в Измайлово, мастер спорта по борьбе, вольной, водянка на оба колена, еле в магазин ходил. Они принесли!

— В том числе и они. А теперь, что такое стопы? — Студент встал на одну ногу, вынес вперёд колено другой почти до уха, как Ван Дамм, и начал хлестать по воздуху короткие маваши без участия корпуса, наклонив его параллельно полу в стиле корейской школы, это завораживало. — Когда этих ударов много! Следите, — он заречитативил, — звёздыго… рятнадбез… люднойзем… лею, царственно… блещетсвя… тоесозве… здиепса, — устав, поменял ноги прыжком-разножкой, начал со второй. — Бам, дам, дам, бам, дам, дам, бам, дам-дам-дам, бам! Во второй в конце бам, дам-дам, бам.

— Ритм понятен, — понял боец Голова, не случайно учился  когда-то в школе олимпийского резерва. — А что за маца в конце по буквам, звездие пса, какое звездие? Собаки что-то кому-то звездят? Себе?

— Пса созвездие, созвездие Пса, святое. Бунин!

— А винчун? — спросил Голова. — Липкие руки, формы, они же там полчаса руками колдуют, борются прежде чем кому-то пробить!

— Винчун это Маяковский, — сказал Студент, —акцентный стих. Объём междударных интервалов колеблется! Больше, чем через три, вашу мысль, мечтающую на размягченном мозгу, как выжиревший лакей на засаленной кушетке, хоп, блок, бам, прилетело, хоп-хоп-хоп-хоп-хоп-хоп, руки пошли, вяжут друг друга кудесники, бам, ударение, один обманул другого, прижал сверху, свой кулак пропустил, бам,  хоп, хоп, бам, всадил ещё один, хоп, бам, хоп-хоп-хоп-хоп, безударные гласные, бам, хоп-хоп, бам, хоп-хоп, такая схема.

— Получается как ноты… Маяковский, он же вроде здоровый, какой винчун, этот стиль придумала женщина…

— А Брюс Ли потом перешёл на белый стих, только ритм, безмолвно, еморе, лазурно, еморе, стоюо, чарован тобой, всех мочил от вольного, мастер! Очень быстрый, нечто похожее на какую-то школу-рифму возникало у него только в виде исключения.

— А айкидо?

— Это дольник, как и любая борьба, девушка пела в церковном хоре, увидел слабину, схватил, таскаешь за собой противника, заставляя выйти из стойки, айкидо это джиуджитсу для интеллектуалов.

— А кунг-фу?

— Музыка без слов, причём пятитоника, чтобы быть успешным в кунг-фу, надо убрать у себя пару наших нот, поменять мышление, другое измерение, это не спорт. Кунг-фу или у шу значит остановка зла, они были не бандиты!

— Понятно! — Запустил на Студента «глазенапа» Кастрюля, мудрый взгляд, — ты у нас прям-таки учёный! Мысль, вооружённая рифмами.

— Жалко! А что, Бунин и стихи писал, — спросила жена Кастрюли, — он же вроде больше по девушкам, темные аллеи? Ловил в парке, насиловал? Описал дыхание. Барин простушек всяких. Из-за этого у него потом наступили окаянные дни, встал на лыжи за границу, и Шаляпин.

— Тоже насиловал?

— Пугал своим басом! Лампочки лопались в борделях.

— С перепуганной какой толк! Тогда все стихи писали, — сказал Студент, — даже насильники и маньяки.

— Маньяк Чехов был, — со знанием дела вставил Голова, — написал роман том, как там всех валил, «Каторга».

— «Каторгу» написал Высоцкий, — сказал Кастрюля, — Чехов написал «Чёрная свеча».

— Не «свеча», а «свечу», — поправил Студент (я объясню).

— «Свечу» написал Пикуль, — сказала жена Кастрюли. — И опять наврал там. Ладно, давайте я вам сейчас буду делать обед!

— Пикуль написал «Чёрную стрелу», — Кастрюля жестом кулака отправил свою подловину на кухню, — а «Чёрную свечу» написал Ленин, когда сидел, то есть, Сталин. Отец русского языкознания.

— Хорошо, что ты слово такое знаешь, — сказал Студент, — какой у нас обед? — Провернуть таз в бёдрах на удар мог не хуже Стении, в поперечном шпагате ложился на пол сначала грудью, рёбрами, потом плечами, потом шеей и головой, не то, что девочки-гимнастки из Института физкультуры, которым регулярно вставляли факультетские борцы, изогнули позвоночник, тюкнулись темечком о мат сверху вниз, сдали упражнение, в таком положении надо замереть и стараться продышаться, йога была дана человечеству разумными змеями из подводного царства, на санскрите «нагами», принявшими буддийское учение, у них же в ступах там же хранятся неизвестные таинственные манускрипты, которые могут спасти мир, а могут погубить его, спрятаны до поры до времени, сокрыты, та «Карта китайских рифм», о которых говорил Студент, тоже была составлена буддийскими монахами, задача любой метафоры в любой литературе включая сутры, оккультна, гате, гате, парагате, перевести человека на другой берег через поток мирского, откуда он больше никогда не вернётся, многих это пугало, а Студента и Таню нет, ее муж был всего вспомогательным средством из любви, которая была страстным просветлением, а какие стихи писали самураи?

— А теперь построились, — сказал Студент, — буду называть цифры, в воздух бьем удары рукой ногой, ты тоже становись, — он кивнул жене Кастрюли. — Поехали!
47, 3, 9, 5! — Все начали дружно кидать прямые правой в голову, Голова даже выполнил «мавашу». — Правильно, главное уловить ритмическую схему… — Он внезапно выкрикнул: — 105 18!!! — Все замерли, только один опять же Голова ударил двумя руками в корпус верхним и нижним прямым «дзуки» одновременно, потом два раза поочерёдно провёл блок руками наружу, внутрь, потом резко ударил «маэ-гири» в корпус невидимому противнику, просигнализировав две ударные стопы, две без-, одну ударную и отдых, Студент заметил: — Какой ты умный!

— В музыкальную школу ходил, — сказала жена Кастрюли, — в ЖЕК на Саянской по классу гитары месяц, потом забрал у преподавателя свои деньги и прекратил, тот ругался, его подкараулили и избили, когда дорогу переходил, сказали, нахер из Перово! Назар, Андрюша Линник и Пут, которых попросил Голова.

— О как, — удивленно сказал Кастрюля, — я ее не знал,  этой  истории. — Вообще есть реальности, которые, по-видимому, лучше вовсе не определять. Кроме метафор, знаете ли, в литературе есть еще эпифоры, анафоры, метонимии, синекдохи, литоты, хиазмы и другие максимально риторические тропы и фигуры, делающие речь брутально-выразительной, число их доходит  почти до тридцати.

— 17, 30, 48, — все начали акцентировано бить второй, достав воздух сначала первой. — 25! 38!! 16!!! — Начали бить каратистские «тройки», верх, низ, ногой. — Мо-лод-цы… — Кто-то может сказать, что это было оскорбление боевого искусства, но ведь они, эти самые искусства живут до тех пор, пока в них и с ними уважительно играют в том числе и в подобные поэтические игры.

— Я считаю, — вдруг сказал Голова, — поэзия пережиток мифологии, древние творили своих богов сами.  — И творят, Древние… А жена это дактилическая клаузула, «в моей душе лежит сокровище», чемодан без ручек, и бросить жалко, и вес тянет. — А вот, — он стал бормотать как старый дед, — я знА/ю сИ/лу слОв/я знА/ю слОв/на бАт, о нИ/не тЕ/ко тО/рым ру/ко плЕ/щут лО/жи, рымру два финта! Вспомнил стишок, кто автор забыл, походу Владимир Владимирович, тоже плохо кончил, вообще все поэты или самоубийцы или же бомжи.

— Ну не скажи, — возразил ему Студент, — бомжи разные бывают! У меня дядя на Дальнем востоке поднимал Ботанический сад, выкатился один, бицепс 56 см, говорит, я авторитет! Почему? В «бычках» разбираюсь! Знаю, какие лучшие! В окурках, то есть, ты такие слова знаешь тоже, а вот, посмотрите на Москву, город большой, много где можно устраивать тусовки, эстетически перед нами с одной стороны сумеречная красота Данте, «Арлекино», «Марика», все эти ночные клубы, танцплощадки, это же круги ада, с другой высокие фабричные трубы и туман, насыщенный копотью, промзоны и Капотня! Кажется, нет такого города в мире, о котором бы сказано было с такой претенциозностью и столько банальных гипербол, как о Москве! Посмотрите в газеты, один перечень метафор, которыми люди думали подойти к этому явлению, Москва, столь для них близкому и столь загадочному, можно бы было принять за документ или манифест полного безумия: златоглавая, белокаменная, большая деревня, зловещая, нерезиновая. Мечта поэта!  Идеальный поэт поочередно, если не одновременно, является и пророком, и кузнецом, и гладиатором, и Буддой, и пахарем, и демоном, и еще Бог знает, кем помимо множества стихийных и вещественных метафор, бич божий, чума XX-го века, Леонардо Недоделанный, аферист, петух и фраер. Целые века поэт только и делал, что пировал непременно в золотом лавровом венке, зато иногда его ставили и раком, притом чуть ли не в веригах, по капризу своих собратьев, он то бессменно бренчал на гитаре, как Высоцкий, то непрестанно истекал кровью, как Тальков, вынося при этом такие пытки, которые не снились, директору дома ужасов, это пасынок человечества отрастил себе было волосы, как Градский, и, закинув за левое плечо бархатный плащ с красным подбоем бархатный, находил о чем по целым часам беседовать с луною, как Степа Лиходеев, немного позже его видели в фойе «Тетра варьете», на нем был красный жилет Воланда, потом он образумился, говорят, даже остригся, как Цой, надел гуттаперчевую куртку, как он страдал от ее запаха, и стал тачать сапоги в общественной мастерской, править бритвы, как солист группы «Зоопарк», в промежутках позируя для культуристов Люберец и штудируя книги из библиотеки факультета журналистики об искусстве, но из этого ничего не вышло, и беднягу заперли-таки в казённый дом на Матроске или на Бутырке. Кто-кто не указывал поэту целей и не рядил его в собственные обноски? И бандиты, и менты! Коллекция идеальных поэтов все растет, и я нисколько не удивлюсь, если представители различных видов спорта, и даже воровских профессий или автоматчики  обогатят ее когда-нибудь в свою очередь. К тому же мне. решительно нечему учить, так как в сфере поэзии у меня есть только наблюдения, желания или сомнения. Вообще поэзии приходится говорить словами, то есть, а между и тем, и другими может быть установлено лишь весьма приблизительное и притом чисто условное отношение, откуда же возьмется в поэзии определенность? Сами по себе создания поэзии не только не соизмеримы с так называемым реальным миром, но даже с логическими, моральными и эстетическими отношениями в мире в целом! По-моему, вся их сила, ценность и красота поэзии заключается в поэтическом гипнозе, причём гипноз этот, в отличие от медицинского, оставляет свободной мысль человека и даже усиливает в ней ее творческий момент, поэзия приятна нам тем, что заставляет нас тоже быть немножко поэтами и тем разнообразить наше существование, в ней есть, пожалуй, и слезы наших воспоминаний, и лучи наших грез, иногда в мелькают силуэты милых нам лиц, но было бы непростительной грубостью принимать эти мистические картины за сознательные или даже ясные отображения тех явлений, которые носят с ними одинаковые имена, назову наудачу имя поэта, стоящего на грани двух миров, романтики и символизма, Наговицин.

Мне как сказку приговор читал судья,
А за окнами вовсю февраль свистел,
Мы же все с тобой, браток, поборем,
Мы оденем жён твоих в меха.

Душа поэта всегда блуждает в камере забытой тюрьмы и у неё голос гениального привидения.

Конец одиннадцатой главы