Нарративы для пустоты

Сказать: «любил» – всё равно что сказать: «в углу
стоял глобус, заляпанный мухами и вареньем».
Мы лепим из этого теста фигуру,
чтобы ночью не видеть, как стены дышат затменьем.

Пустота – это не отсутствие мебели. Это – предел
акустики. Звук, возвращаясь, не находит стены.
Поэтому мы начинаем: «В тот год выпал ранний снег...»
Или: «Он носил китель с чужого плеча, и в нем были дыры...»

Мы вплетаем в рассказ запах корицы, укол булавки,
чтобы плоть подтвердила: событие было. Вот шрам.
Мы строим из «если б» и «после» канаты и складки,
чтобы не провалиться в то зевное «ныне», где мы ни при чём.

Мы – барочники, что тащат баржи с намытым песком
через материк, что зовётся «ничто». И песок этот – жёлт,
как свет лампы в библиотеке, где том примиряется с томом,
и трещина между ними становится сюжетом. И вот

уже не поймёшь, где кончается крепость и где начинается плен.
Где история – правда, а где – просто щель забита.
Мы шепчем её под одеялом, как детский обет,
как заклинание против ровного, чистого свиста

в ушах. Против звёзд, что смотрят, не мигая, в твоё окно,
как в пустую консервную банку. Мы клеим ярлыки
на вакуум. Пишем: «тоска». Назначаем виновных: одно
лицо. И дышим на стёкла, рисуя круги и зигзаги.

И кажется, жизнь обретает узор. Кажется, да,
это – путь, а не блужданье. Пока не замрёшь на краю
и не взглянешь поверх написанных строк. Туда,
где ни цитат, ни морали. Где вечность испытующе-нема.

И тогда – снова к перу. К печатной машинке. К клавишам. В бой
с белизной. Сочинять. Чтобы снова не слышать тот ровный гул,
что идёт из щелей мироздания, простой и немой,
и в котором мы – лишь просчёт, анекдот, казус,
рождённый от молчания с молчанием.

И снова – чернила, бумага, согбенная над листом спина,
как над пророчеством, которого не суждено прочесть никому.
Мы строим лабиринт, где сами же станем Минотавром,
и крик наш, замурованный в стенах, превратим в красоту.

И ты понимаешь, что выбраться – значит смириться с молчанием,
с его ледяным аппаратом, что мелет миры без помех.
А потому – остаётся одно: бесконечно длить это счастье,
этот бред о любви, о потерянных ключах, о грехе,

пока не сольётся он с тем ровным гулом, что шёл извне,
став не рассказом – лишь частью молчания. Тканью на дне. Материей мироздания.