Солнце и Глина

Не ведаю, ведь, с чего и начать-повести.
В стишках-то, кинутых по-первому, я только краешком, наощупь сие «предвестие Рая» задел. Хотя – с Эпиталамой и головой Жениха на блюдце – уже и с претензией.
Лемнер...
Почему – именно Лемнер?! Я – просто о прозвище. Оставляя в стороне прототип главного героя «шаловливого» прохановского романа – Евгения Викторовича Пригожина.
Александр Андреевич с прозвищами бывает когда более разборчив, когда и поменьше. Так, оно – и от персонажа зависит (от его места-роли), и от всего творения. А это – не из рядовых будет! Хотя бы в ряду собственно его, где-то в чём-то «графоманистых». Последнее – не в упрёк, а скорее к тому, что, мабыть, я его – Андреевича – где-то и недооценивал раньше, при всём к нему внимании.
А и «хлопнул» ли он этим тою дверью (с «цыганочкой на выход»), тоже зарекаться не станем. Тем более, что автор, если и не верует в бессмертие (здесь и сейчас), то, с каждым очередным годом-витком в неугомонном долгожитии, уверяется в своей меченности-призванности. Тою же Русской Историей, которая столь властно заявила о себе в последнем творении.
Лемнер... Ведь здесь не какой-то просто чей-то там «повар», да предприимчивый «лётчик», сбитый над Тверской губернией, из исторического Яйца выколупан. У того (у Евгения Викторовича) даже с еврейством, столь волнующим Проханова, не всё очевидно да заточено было. Поспрашивайте у его мамы – Виолетты Кировны (в девичестве – Хохловой), не доверяясь показавшемуся вам чему-то сугубо физиономическому.
А Михаил Соломонович – настоящий! Как и нужно было автору, в обыгрыш свербящей ему темы хитросплетения русской и еврейской историй. С обрусевшими, но европейски образованными (офранцуженными) родителями.
Но к чему – именно Лемнер!?
К чему-то всё-таки биографическому (от прототипа) или – гораздо глубже?! Понимаю, что могло быть и просто случайным. Но – всё одно забавно (мне – герменевту).
Какие-то ниточки – к лыжнику-отчиму (Самуилу Фридмановичу Жаркому)?
Вряд ли... Разве (от Жаркого) с «выжженным солнцем» можно помусолить.
Я – к тому, что уже «лемнер» как-то к обжигу тянется. Через «глину». Пусть в немецком (а фамилия Лемнер – немецкого-таки покроя будет, аки Вагнер) «глина» – скорее der Ton, чем der Lehm. Или я здесь что-то путаю, и «тон» – больше к «звуку»?! А Lehm – таки и к глине, а не всего лишь к суглинку.
По-любому, Лемнер может быть истолкован, как то ли «гончар» (пусть, у тех же немцев, оный – всё же Topfer), то ли наоборот. В смысле – «вылепленный».
В общем – на любителя. Мне – под настроение. То «впопад», а то и мимо.
С «каретником» Вагнером – как-то более ясно. А среди Вагнеров и не только немцы отметились. Были и евреи. Хотя бы – управляющий графа А. К. Разумовского, сына последнего гетмана Запорожского Кирилла Григорьевича (прадеда так занимавшего меня поэта Алексея Константиновича Толстого).
А Солнца в романе уже у Проханова хватало... В том числе и в разные видения Михаила Соломоновича.

[Солнце играло в стеклянной вазе. Михаил Соломонович испытывал блаженное забытьё. В его сознание упал огненный метеорит, выплеснул все мысли и чувства, и обнажилось дно с таинственными существами, никогда не всплывавшими на поверхность. Михаил Соломонович рассматривал их, как рассматривают на высохшем дне диковинные раковины.]

Это (солнце) – к тому полярному, в лучах которого будет замерзать брошенная им на льдине Алла, с так и нерождённым их сыном. В лучах солнца и под бдительным взглядом Богородицы...

[– Она живёт в Царствии Небесном. Царствие Небесное граничит с Россией. На Северном полюсе есть лестница, по которой в Россию из Царствия Небесного спускаются святые и праведники. Совершают благие дела в России, возвращаются на полюс и поднимаются по лестнице в Царствие Небесное. На полюсе находятся врата в Царствие Небесное].

Так поведал отправляемой на заклание нечужой ему женщине главный герой. О явившейся им из тумана Женщине-Призраке, шествующей по водам океана, не касаясь их.
Богородица... Да и сама Русская История (главная героиня романа), ведущая на подвиги (и не только) и романного Лемнера, и (как-то) реального Евгения Пригожина.
С ними (Богородицей и РИ) в романе тоже ведь всё – «троевидово». Это я – уже о Лане Веретеновой. Прозвище которой выбрано тоже отнюдь не случайно.
А у меня (с этим прозвищем) зарубка осталась. На моём мистически-герменевтском Опыте. Я – о стишке «Пушкинские чтения на Альфа Центавре». От 5 октября. Утром...
К творению Александра Андреевича я, к тому часу, разве, только прикоснулся. И не уверен, что само это прозвище (Веретенова) там мне в явь обозначилось.

Цезарь читает Классика.
Внемлет Валдайский клуб.
Что-то не видно Глазьева.
Глазьев – не так уж глуп.
Глуп, но – с заборным вывихом.
Дугинскому сродни.
Вслед за Носовским вынюхал
Волны и «светодни».
Цезарь, с любимым томиком.
Циклов веретено.
Новая экономика,
Вехи Бородино.
Как повезло нам с Пушкиным!
Против шальных Европ.
Выползней и двурушников
Выпотрошил нутро.
Крови славянов хочется?!
Фигушки! Накось вам.
Наша сегодня очередь.
Наши на то права.
Сами напьёмся сладенькой.
Лемнерам – тоже шиш!
Млечный просвет Галактики.
С Вечным оскалом Жизнь.
(5.10.2025)

В стишке этом меня занимал собственно «валдайский пушкинист». И даже академика (Глазьева) я притянул в рифму – к «Классику».
А уже с Глазьевым, под солнцеликого Дугина, мне пришли «циклы» Истории, приперченные теорией другого академика (Фоменко). Отсюда и «веретено» выскочило.
«Веретено» – главным образом, снова в рифму. К высвеченному «чтецом» Бородину. То бишь – к БородинО. Ну, и – как-то к восточнославянской Мокоши, с её судьбоносным прядением.
Мабыть, никакой Ланы (Веретеновой) я к этому своему камланию ещё не видывал, не слыхивал... У нас (герменевтов) такое раз-пораз бывает.
А мабыть, уже и мелькнула, и в сознании моём заточилась.
Такая же загадка (по этому стишку) мне и с Млечным путём-просветом осталась. Ибо – Млечный путь вовсю напрягает нашего героя (Лемнера). Вовсю – от и до.

[Он очнулся один, на земле. Над ним было огромное звёздное небо. Щёки, губы, лоб чувствовали холод звёзд. Огромным жемчужным мазком сиял Млечный путь. Между Лемнером и Млечным путём не было ничего, что их разделяло. Лемнер был наедине с Русской историей. Млечный путь был Русской историей.]

А мне он накатил как утром (5-го), так и в самую почти Темь (в Променад тем же днём в 22.00).
Бывает...
А к Солнцу от Проханова...

[Ледокол встал, окружённый льдами. С нижней палубы спустили трап. Матросы сгрузили стол, унесли подальше от ледокола, поставили среди белого поля. Светило солнце, окружённое двумя золотыми кольцами.
– Солнце нас обручает, – Алла счастливо смотрела на солнце, на ледяную, в блеске, равнину.]

Или (если только к этому преступлению-подвигу)

[Лемнер рассеянно думал, что хорошо бы увеличить численность подразделения «Волк» и разжиться бронемашинами и гранатомётами, которые предлагал ему вороватый прапорщик. Он представил, что в этот час, под негасимым полярным солнцем, сверкает огромная льдина. Краснеет букет стылых роз. На стуле в норковой шубе сидит Алла. На её твердом, как белый мрамор, лице краснеет помада. В раскрытых глазах синий лёд. Она прижала к животу пальцы с ярким маникюром, и под пальцами в животе красной льдинкой застыл плод. Его нерождённый сын.]

Полярное... Светило-озаряло (по тексту) – и африканское, и в иных своих ипостасях. Хватало...
Считай, всякий раз – со смыслами (в кивок профессору Клавдиеву, прототипом коему служил Александр Гельевич, который – Дугин).

[– Государство Российское для меня священно, – Лемнер исповедовался грозному пастырю. – Мы приходим и уходим, а священное государство Российское, остаётся вовеки. Что без государства народ? Он прозябает в тени другого государства. Государство – солнце русской истории. Счастье служить своему государству преданно, бескорыстно. Счастье служить ему в час его триумфа и в минуту смертельной опасности. Счастье, когда государством управляет вождь, подобный нашему Президенту, и у него есть неколебимые соратники. Клянусь оправдать доверие Президента. В служении Государству Российскому, как говорили наши предки, «не пожалею живота своего»!]

Во как! Государство (Российское) – Солнце русской истории. Бог!
Вглядываясь в такое (а здесь устами Соломоновича говорит сам автор), мне (всякий раз) свербит воткнуть шпильку «христианству» Проханова.
Ниии... Александр Андреевич. Это из тебя твой Нацизм так выпирает. Никакие «фашизмы» и национализмы тех же «хохлов» рядом не стоят. Никакие... Родимый ты мой! «Родимый» – я совсем не к своему с ним родству, а то – единомыслию. При всём нашем уважении к символам, мифам и прочему.
Будем считать, что начало своему росповеду о замечательном романе нашего Старца я как-то положил. К продолжению.
А то ведь сколько дней откладывал-не решался.

14.10.2025