Горсть тёплых крошек

После сказки

Осколок зеркала – не осколок. Просто щель,
куда проваливается взгляд. И точка.
И вот уже ничто не жжёт, как лед,
и не болит острее, чем снежинка.
Ребёнком быть – значит носить в груди
горсть тёплых крошек, растерянных для уток.
А взрослым – видеть в утках лишь перья,
их жёсткий пух, их холодные кости.

Она шла за ним. Не потому, что верила
в победу. А потому, что сон
без этого дыхания рядом, без этого храпа
в соседней кровати становился похож
на ту самую комнату Снежной Королевы –
величественную, стерильную, без пылинки.

Он сидел, выкладывая слово «вечность»
из плоских льдинок. Это ведь так просто:
взять жизнь, разбить на квадратики, на буквы,
и сложить анаграмму одиночества.
Он думал: «Вот он, идеальный порядок.
Ни вспышки, ни трещины. Белый шум в сердце».

А она несла в своих растоптанных башмаках
то, что не знает названий: запах печки,
прилипший к юбке кот, молитву, выученную косо,
и горький вкус слёз – не отчаянья, нет –
от того, что лицо на морозе обветривается.
Она несла не память даже, а знание,
что его кожа под льдом – та же самая.

И когда она обняла его, лёд не треснул.
Он просто растаял. Как растаяла бы
любая теория, любой совершенный чертёж
перед диким, нелогичным, тёплым
взмокшим виском ребёнка, прижавшегося
к твоей окоченевшей рубашке.

И слово «вечность» стало просто лужей
на полу чужого дворца. А осколок –
просто осколком стекла, который
вынимают пинцетом из глаза,
и это больно. Но это та боль,
что означает: ты снова можешь плакать.
Значит, ты жив.