Кофемания, или как попасть в Венецию без билета

Larissa MIRONOVA
Из русско-французского альманаха
"DOVLATOFF"

Кофемания, или как попасть в Венецию без билета
отрывок из романа «Голубая кровь»
Тод говорил низким, приглушённым голосом, не обращая на меня никакого внимания. Я жадно вслушивалась в его голос, в этих разнообразных и глубоких интонациях чувствовалась большая и сложная жизнь. Я слушала его и думала, что жизнь моя собственная просто чистый лист – по сравнению с тем, что, возможно, он уже испытал. Тод – единственный мужчина здесь, в этой странной компании их пяти человек, собравшихся в таинственном месте под названием «Санаторий для желающих похудеть за неделю». Худеть никому из нас вовсе незачем, все вполне нормально выглядят, но попали сюда по одной и той же причине – это было чьё-то настойчивое желание. Меня долго убеждали родственники, что я нуждаюсь в облегчённом отдыхе хотя бы на недельку и даже купили уже мне путёвку. Ну ладно, сказала я, посижу 7 дней на природе, салатиках и лёгких супчиках. Почему нет? Но оказалось, что кроме отвратительного бурого пойла, три раза в сутки по полстакана, здесь нет еды в принципе, все клиенты живут в отдельных домиках, разбросанных по просторной территории. Тода, он болгарский журналист, оправил в отпуск с целевой путёвкой начальник отдела - издание временно в простое, а девушку по имени Лёка, худую, как щепка, наградил путёвкой в «похудайловку» очередной новый муж, чтобы поскорее пришла в себя после медового месяца. Ещё есть две индифферентных тётеньки, ни с кем не общаются, и обе ничуть не толстые. Кто-то решил от них избавиться хотя бы на недельку. С Тодом мы прогуливаемся по территории, и я с удовольствием слушаю всякие байки из журналистской жизни. Вдруг он сказал, словно вернувшись на землю:
        - Это хорошо, что мы заговорили о Венеции. И хорошо, что сейчас осень. Осенью в Венеции хорошо, нет кучи туристов, как летом и весной.  Конечно, сейчас нет и той свежей яркости лета, которая так нравится всем, но зато какой там томный воздух!
        -   Я тоже люблю запахи осени, - вставила и я свои три копейки, вспоминая бабушкин сад, в котором росли антоновские яблоки. - Есть какая-то возвышенная неопределённость во всём вокруг.
        Тод закурил, мы остановились. Сквозь дымок сигареты я смотрела на его лицо, и мне казалось, что не узнаю его. У наших ног сновали воробьи, надеясь найти хоть какую крошку. Я взглянула на кирпичную стену, отделявшую нашу обитель от внешнего мира – интересно, что раньше здесь было? Тод сказал без улыбки:
        -  Даже чемпион мира по прыжкам в высоту через неё не сможет перепрыгнуть.
        -   Да уж… - сказала я, но мне почему-то стало жутковато.
Тут он снова заговорил о Венеции.
        -   Я больше всего люблю там Красную Кампанилу.
-   Видела её в альбоме, - кивнула я, стараясь на него не смотреть.
-  В столь прелестном, задумчивом городе это самое загадочное место. 
-  Представляю, как задумчиво оно выглядело ещё до того, как упала колокольня на Сан Марко.
-  Пока не рухнул на землю Золотой ангел с распростёртыми крыльями, с чего и началась первая мировая война.
Сказав это, он снова замолчал, отчаянно махнул рукой и взял меня за рукав.
        -   Ладно, пойдём вон по той дорожке, прямо к воде.
Мы подошли совсем близко к реке, дальше уже начиналась топь, ноги мои быстро промокли. Я невольно попятилась. Он это заметил, и мы поднялись на пригорок, к нему вела почти незаметная в траве каменная лестница.  Тод быстро шёл впереди, я едва поспевала за ним. Откуда столько прыти у голодающего мужчины? Понемногу я стала отставать, потом остановилась, чтобы завязать шнурки на кроссовках, а когда подняла голову, его уже не было. Я замерла. Если бы его руки сейчас легли на мои глаза, я бы просто сошла с ума. Я резко обернулась – сзади никого нет. Он просто сбежал. Я перевела дух. Вернувшись к себе, легла на постель и стала думать о том, что брело в голову. А брело всё то же – хорошо бы выпить чашечку крепкого кофе, тогда наш разговор с Тодом и его так поразившее меня выражение лица станут мне понятны. Пока же в голове какая-то каша, но тут моё обоняние почуяло бодрящий запах «Арабики». Я не уставала перебирать в памяти его слова, фразы, обронённые вскользь. Теперь всё приобретало новый, неясный ранее смысл. Я отчётливо видела его постоянно меняющееся лицо, каждое выражение запечатлелось в моей памяти, как на фотоплёнке. И все эти лица, различные и непохожие друг на друга, мелькали как в рапиде. Не знаю, было написано счастье или радость на его лице, но оно было живым и что-то конкретное выражало.  Человек, с которым меня свел случай или необходимость, внезапно приобрёл для меня смысл знака судьбы. Чувствует ли он то же самое? Или далёк от подобных размышлений? Он не сторонился меня, наоборот, случалось так, будто он сам искал наших случайных встреч. Стоило мне выйти, как и он уже тут как тут! Конечно, это могло быть и чистой случайностью, но всё же мне хотелось бы думать иначе…  Я вспомнила, как он однажды сказал с полной серьёзностью: «Я вообще мало думаю о своей жизни, тем более – о своей смерти». Тогда я спросила – ну почему же? Он, без улыбки, вполне серьёзно ответил: «Потому что назвать жизнью то состояние, в котором я давно уже нахожусь, просто невозможно». Я уточнила: «Как это? Разве такое может быть? Ты ходишь, говоришь, пьёшь некое питьё, очищаешься, куришь, наконец. Разве ты не живёшь таким образом?» - «Жизнью называется совсем другое состояние», - сказал он как-то жестковато, и я не решилась больше задавать ему вопросов на столь чувствительную для него тему. Вообще-то и мне иногда казалось, что всё, что со мной здесь происходит, случается с кем-то другим, или со мной, но на какой-то иной планете. Я ничего не читала, не раскрывала с утра газет, не слушала радио и не смотрела телевизор, и даже не сидела в интернете, ну и, разумеется, не нарисовала за всё это время ни единой строчки или картинки. Конечно, я точно не жила, в том, прошлом смысле этого понятия, а каким-то другим, отличным образом существовала.  У меня было около получаса свободного времени – до очередного питья для похудения, и я включила трескучий телевизор. На удивление, сейчас он не рябил и не трещал, и даже не пуржил. Довольно чётко шли новости – и я услышала о том, что опять очередное крушение, авиакатастрофа или теракт, видно, пока ещё не поняли, как эту убийственно привычную новость подавать именно сегодня. Я со злостью выключила телевизор – прямо как в ужасных антиутопиях Троцкого: «Каждодневным зрелищем для свободных граждан свободного мира будет каждодневный показ публичных казней».  Во мне поднялась какая-то странная тревога, мне снова смертельно захотелось крепкого кофе, я вскочила, пошла в душевую, глянула на себя в зеркало и отшатнулась – на меня смотрело жуткое пятнистое чудовище с провалившимися глазами и серыми, как пыль, губами.  Господи ты, боже, мой! Неужели это я? Нет, со мной что-то определённо нехорошее происходит, какое-то страшное несчастье, я даже вскрикнула от напавшего на меня ужаса. Я вышла из душевой, снова легла на диван, и, как только я оказалась вне движения, мысли мои стали спокойнее. У меня очень мало сил осталось, и поэтому всё вокруг кажется таким ужасным, компромиссно подумалось мне.  Я снова стала думать о Тоде. Я представила себе (или мне пригрезилось в полусне-полудрёме) некую Вавилонскую башню, на которую мы с ним зачем-то карабкаемся. Мне уже начинает казаться, что вот-вот я увижу, как за её громадой выступит некое прекрасное строение, но, напрягаясь из последних сил, я вытягиваю шею и не вижу ничего, кроме высоченного дощатого забора, к тому же, обтянутого колючей проволокой. И тут в моём воображении начинает расти и крепнуть что-то высокое, багряное, стремительно уносящееся ввысь и украшенное золотым ангелом – у этого ангела распростёрты крылья, он будто парит над всем миром, и всё его существо занимает уже полнеба… Я зачарованно разглядываю это видение, но тут ангел, сложив свои золотые крылья, пикирует вниз, как истребитель, со свистом и скрежетом пролетает мимо меня и врезается во что-то твёрдое, там, внизу, на земле, уже покинутой нами, а всё вокруг озаряет яркая, как сто тысяч молний, вспышка.  Я поворачиваю голову, хочу посмотреть, видит ли Тод это ослепляющее зрелище… Но никакого Тода уже нет – всё рушится и проваливается подо мною, обломки только что монолитной башни кружатся в воздухе, как пушинки, случайно попавшие в столб вихря. А я уже никуда не лечу и не воспаряюсь – я просто погружаюсь в своё глубокое несчастье… Тут в дверь номера постучали, я спросила – кто? Кажется, это уборщица или прачка, она сказала: «Идите в процедурную, там вас ждут». Действительно, уже пора пить очередную порцию отвратительного пойла - под названием «сбор №4». Они это выдают за отвар цикория с ячменным кофе. Бред полный. Солнце уже садилось, его почти не видно за деревьями. Если бы на этой территории была ровная местность, то ещё часа два длился бы световой день, а так здесь уже сумерки. В процедурной никого не было, стояли только пустые бутылочки, медсестра, наверное, колдовала над очередным сбором, что-то смешивая в склянках. Дверь в её коморку была приоткрыта, и я спросила: «Из каких трав этот сбор?» Она или не расслышала, или не знала, что сказать, и я снова повторила свой вопрос. Она повернулась ко мне и раздражённо сказала: «А вам не всё ли равно?» Потом снова занялась своим делом, прикрыв дверь. Я не стала ей больше досаждать и ушла. Наверное, я проспала минут сорок, никого уже не было поблизости – ни Лёки, ни Тода. И только охранник, яростно скучая в полном одиночестве, то и дело зевал на своём посту. Его пёс Мадагаскар, украдкой оглянувшись на хозяина, как-то бочком ступая, тихо подошёл ко мне. Я погладила его худую, нервную спину. Он, опустив голову, снова сбоку посмотрел на хозяина, тот разговаривал по телефону. Я пошла к реке, здесь ещё чуть видно солнце. Представила себе, что здесь есть мостик, и можно приблизиться к самой воде, а может здесь есть пристань, и к ней иногда подходят небольшие такие пароходики, и я могу на одном из них покататься… И будто это не подмосковная речушка, а самая настоящая лагуна.  А я плыву на кораблике… ну, к примеру, из города Сетей на остров Кружев. Передо мной явственно вставала из тёмных осенних вод прекрасная Венеция, она так призрачна, что это мог быть только сон. Но я не спала, я твёрдо стояла у самой кромки болотной топи.  Однако призрак города никуда не девался. Тогда я оглянулась – всё вокруг было как обычно, вон дорожки, вон домики, а вон там, на пригорке, наш чудесный развесистый клён, в пёстрой осенней листве. Что ж, прекрасно, значит, это просто глюк. Нормально. Нет, даже неплохо. Подобное открытие могло бы меня и огорчить, но я вполне понимала, что дело здесь только в двух причинах – в голоде и моём живом, разнузданном воображении. Там, где никто ничего не видит, я могу вообразить что угодно, стоит только сильно захотеть и чуть-чуть расслабиться. Из ближнего домика вышла уборщица, она остановилась и стала смотреть в мою сторону. Ага, сейчас проверим – видит ли она то же самое. Я помахала ей рукой. Она в ответ пожала плечами и пошла дальше – по своим делам. В руках у неё было ведро и швабра. Значит, она ничего, кроме меня и всего того, что здесь обычно есть, не увидела. Прекрасно, значит это мой личный глюк, потому что я так голодна, что у меня уже начались глюки.  Хотя можно было бы приглючить бифштекс с овощами и съесть его в своём вооружении. А потом ещё долго пить кофе с нечеловеческим вожделением. Почему нет? Моё воображение только обострится. А это пока не запрещено. Замечательно!
Я стала смотреть на воду, она была совершенно тёмной, сумерки быстро сгущались. Но там, над водой, уже не было никакого города, только очень отчётливо, в тёмных резких тенях, проступала церквушка с синими куполами – она и вчера стояла на другом берегу реки. Я отправилась бродить по окрестностям и за час трижды обошла всю территорию – она, в сущности, была не так уж и велика, но совершенно пустынна, что придавало ей вид какой-то заброшенности, хотя сейчас здесь всё прибрано и пристойно, даже сухая листва с дорожек тщательно подметена. Я стала вспоминать свой прекрасный глюк, это была Венеция, такая, какой я её видела на гравюрах Каналетто или на открытках. Моё послушное воображение тут же воспроизвело желанную картинку. Вот и здание прокуратуры, от него чётко падает тень – на площади светло, солнечно, а под сводами здания, в галерее, где сидят у колонн и просто стоят люди, ожидая своей очереди, темнота почти как ночью. Сколько же их собралось, самых разных сословий! И даже собаки (типа здешнего Мадаскарки) тоже трутся о сапог (туфлю) своего хозяина. А вот и Пьяцелла Рома, и там полно народу… А вот главный канал, Капут Каналис, с плывущими по обеим сторонам дворцами, в тщетной попытке загрести в свои объятия гондолы вместе с гондольерами. Их тут, как рыбы на мелководье, плывут вдоль и поперёк, петляют, едва не столкнувшись, виртуозно увертываются и плывут себе дальше… Небо щедро раскрашено кусками облаков – тут перистые и кучевые, а там, у горизонта, быстро набухает штормовая брюхатая туча… Но вот в разрыве между облаков ярко сверкнуло солнце, и вскоре снова исчезло, покатилось дальше, просто какая-то скромница, а не царственное светило, под прикрытием вежливых облаков… Нет, это не солнце катится, это легко и невесомо, скользит наша гондола по воде, а молодой весёлый гондольер незаметно показывает встречному баркасу фигу… 
И снова площадь Сан Марко, тут и там группки людей, они кого-то поджидают, совещаются между собой о чем-то, возможно, у кого-то из них сегодня как раз решающее заседание арбитражного суда по делу об акцизах… Они все по-разному одеты – эти вот, явно из Франции, в плащах-накидках, белых чулках и модных туфлях с пряжками, на головах белые завитые парики, а у самого молодого – треуголка. А те вот, похоже, странствующие капуцины, одеты в серые или коричневые балахоны из рогожки, похожие на костюмы-двойки тётушек шестидесятых годов прошлого века – мешком, прямые юбки, а сверху жакеты с капюшонами, на головах у них маленькие круглые шапочки, на лице черные острые бородки, с косичкой, как у Бориса Гребенщикова, на самом конце. На ногах у них… то ли какие-то сандалии, то ли они вообще босиком…  А там группка студентов, сразу видно по щегольской одежде и фрондёрскому выражению лиц, спорят о чем-то весьма уверенно и категорично, что будет лучше в управлении – совет дожей или дождь советов, которые могут дать избранники народа в прямом представительстве, наверное, приехали они сюда на каникулы из Сорбонны. А у колодца две молодушки возятся с ведром полчаса – ну как же, надо все новости узнать и, главное, передать любовнику тайное послание, рядом – торговые ряды, и там с утра уже поймали воришку. Ой, несдобровать добру молодцу… Выволочка началась знатная!
И всё же чего-то не хватало в убранстве прекрасного города. Он был словно и не он, а кто-то другой, кто очень хотел выдать себя за него. И тут мне стало ясно – чего не хватает: Красной Кампанилы… Да, в панораме города отсутствовала Красная Кампанила! Но куда же она девалась? Судя по одежде обитателей Венеции, до первой мировой войны ещё ой как далеко! Я переместилась с площади Сан Марко в другое место, и мгновенно приблизилась к уютному кафе Квадри. Отсюда моя Кампанилла обязательно должна быть видна! Вполне возможно, Венеция прошлого тоже знала новодел, и какой-нибудь выскочка, типа нувориш-дож-лужок, взял, да и, с большого бодуна, конечно, построил какой-нибудь бизнес-центр - как раз рядом с Красной Кампанилой, и закрыл, таким образом, её всю.  Потом, конечно, когда очередная венецианская встабильность перешла во внеочередную венецианскую перестройку, бизнес-центр с отвращением снесли, и даже упоминать о нём запретили, потому-то мы ничего и не знаем об этом чудовищном инциденте, вот такое простое объяснение. Однако с какой-то же стороны эту Красную Кампанилу всё равно должно быть видно! Ну вот, я на понятном месте, здесь она должна быть точно видна. 
…Кафе Квадри уже выставило свои столики на горячих от летнего солнца плитках, запах хорошо приготовленной Арабики уже разнёсся по всей Вселенной. Я внимательно смотрю на людей, чтобы расспросить – не знает ли кто-нибудь, почему не видно Красной Кампанилы, но никого из каких-либо хоть шапошно знакомых я здесь не вижу. Столики все пусты, и даже не видно предков Пруста, и самого его, что и понятно, конечно, здесь тоже нет.  Однако вот уже кто-то появился – с шумом и смехом, торопливо перемещалась негустая стайка не слишком юных гомиков. Всё же хоть кто-то здесь, в этом европейском уголке Венеции, присутствует. Вот они, сомнительно хихикая, пронеслись, опрокидывая стулья, между столиками и выдвинулись дальше. Они, наверное, боялись опоздать на свой утренний парад …  Но прекрасной Красной Кампанилы как не было, так и нет!
Мною уже начал овладевать всамделишный ужас. Представить себе это очень легко, если вообразить, что в один ужасно прекрасный день вы вдруг не обнаружите на привычном месте, на Красной площади… ну… Собора Василия Блаженного, к примеру. Как от этого не сойти с ума? Я снова прошлась вдоль столиков кафе Квадри, в надежде увидеть там хоть кого-нибудь, чтобы расспросить о случившемся, тем более что уже стали появляться какие-то люди.  За обычным местом, где сидели бы привычные персонажи, разместились гости – официант с повышенным интересом принимал их заказ, почёсывая химическим карандашом за левым ухом. На молодом человеке, который, загибая пальцы, точнее, разгибая их по-американски, был попугайчатый галстук, какие нигде в мире не купишь, их только и могут продавать, что на Риальто или в Мерчерии. Двое молодых людей, которые сидели за тем же столиком, отчаянно спорили о том, кто первый начнёт. Потом, кое-как договорившись, они стали, все втроём, курить длинные вирджинии… Это вызвало шок у официанта, но он всё же ушел, ничего не сказав, но скоро вернулся, принеся на подносе три чашечки кофе Арабика и три стакана холодной воды. Мне пришлось сесть поодаль, чтобы наблюдать за происходящим – нет, как-то это всё должно же, наконец, проясниться!  Ко мне подошёл официант, и тут я сообразила, что не поменяла деньги, и что здесь, скорее всего, наши деревянные не берут вообще. Царских золотых, у меня, конечно, тоже не было.  Тогда я, стараясь быть как можно более беспечной, сняла с пальца кольцо чернёного серебра с рубином и протянула его официанту. Серебро он сразу оценил, а вот рубин стал рассматривать на свет. Глаза его, большие и вишнёвые, выражали недоверчивый интерес. Он вертел кольцо и так, и эдак, но всё что-то мешало ему принять окончательно решение. Тогда я благодушно сказала: «Сэр... простите, сеньор, не беспокойтесь, всё нормально, я вас не намереваюсь кинуть, как вы могли такое подумать, это настоящий искусственный рубин».
Он поднял бровь и произнёс: «Ооо?!» - «Искусственный не значит фальшивый…» - я тщетно пыталась объясниться с этим тупым чуркой.  Глаза его приняли огурцеобразную форму, но меня не так просто сбить с курса. «Его, этот алмаз, совсем недавно синтезировали в ФИАНе, в Москве, в отделе кристаллографии, в лаборатории твердого тела.  Эй, Москва, Москва, приём, я – Венеция…  Ну, город такой – Москва, уже заходит, или как?» Тут его тупость словно молния поразила. – «Ага, - кивнул он, глаза его снова стали как вишни, и, присвистнув, сунул кольцо в пустую ещё барсетку, резво удалился. Через минуту он принёс что-то в закрытой крышкой вазочке, полный кофейник, который потом будет постоянно менять в строго установленном порядке – очень крепкий, чёрный со сливками, с сахаром и без, капучино, латте, эспрессо, а также изящную фарфоровую чашечку и пол торта «Прага».  «Спасибо, - сказала я совсем вполне благодушно. – Сдачи не надо». – «Москва…приём… Сдачи не надо…» - понимающе кивнул головой он, затем старательно стряхнув крошки со стола и вежливо поклонившись, убрался прочь, успев, однако, пару раз махнуть белой атласной тряпкой ещё и по соседнему столику, хотя и без того стерильно чистому. Я, пододвинув к себе вазочку, осторожно сняла крышку – там был салат «оливье», впрочем, довольно мелко нарезанный и вкусно приготовленный, но, вместо солёных огурцов, в нём были черные оливки без косточек и немного нашинкованных красных яблок. Праздник удался. С наслаждением поглощая торт «Прага» и попивая кофе по-турецки из изящной чашечки, на обороте донышка которой стояло клеймо ленинградского фарфорового завода, я снова стала смотреть – не пришёд ли кто, у кого можно было бы порасспросить о Красной Кампаниле.
В кафе приходили самые разные люди, они с наслаждением пили кофе самых причудливых сортов и рецептов, в воздухе стоял самый сумасшедший запах на свете, и все они вели между собой разговоры на разные темы, но только о Красной Кампаниле никто ни слова не говорил. Я даже пыталась пару раз спросить у тех, кто подсаживался к моему столику выпить чашечку крепкого ароматного кофе, конечно, предварительно со всей присущей мне любезностью угостив их останками салата «оливье» и крошками от торта «Прага», а также щедро подливая в их чашечки кофейную гущу из моего кофейника, не знают ли они чего-либо такого на эту тему. Но они, вежливо отказавшись от угощения, только пожимали плечами. Я даже показывала им открытку, на которой чудесная Красная Кампанила, изображена целой и невредимой. Они внимательно смотрели, вертели открытку в руках, бормоча что-то вроде… «photoshoop», потом снова смотрели на то место, где она якобы должна стоять, и некоторые из них, возможно, из сострадания ко мне, - которую они, скорее всего, приняли за обычную городскую сумасшедшую, - даже говорили, что так было бы, пожалуй что, и лучше, чем «этот ужасный новодел». Я, в конце концов, перестав, мучить ни в чём не повинных людей нудными расспросами, стала уже в одиночку думать о том, куда всё-таки девалась Красная Кампанила. Тут к моему столику, уже совсем под вечер, когда был опустошён восьмой кофейник, или 88-й, затрудняюсь сказать, подсел некий господин в котелке. Он был весьма преклонного возраста, но вполне элегантно, и не без шика одет.  Он внимательно, бархатным каким-то взглядом смотрел на меня. Его холёные руки с тщательно отполированными, наманикюренными ногтями лежали на столе, а рядом, на спинке стула, наподобие лыжной палки, он повесил дорогую трость с набалдашником. Я предложила ему отпить кофе из моего кофейника, как раз принесли безобидное американо. Он принял чашечку из моих рук, отхлебнул пару раз и ласково сказал: «Я тоже люблю этот город, с его каналами, улочками, которые кончаются неизвестно где, с его запрятанными в дебрях множественных поворотов маленькими, уютными площадями. Да, я тоже люблю эту прекрасную площадь, и Сан Марко с его золотыми лошадками… Ах, эти сентябри в палаццо Альфонции! Я бесконечно люблю лагуну золотой осенью, это самая чудная пора.  Я всегда здесь провожу это время». – «Но Красная Кампанела! Где она? – едва сдерживая слёзы, спросила я, он был моей последней надеждой – всех остальных посетителй этого места я уже знала наперечёт. - Я обожаю этот город, и я хочу знать, куда она девалась». – «Увы, здесь я вам ничего не могу сказать, - улыбнулся весьма печальной он. – Я обожаю этот прекрасный город, такой задумчивый провинциальный, где все сувениры древности уже давно изготавливают с маркой «маде ин тайланд». Да, мне он нравится, потому что остается всё ещё богатым и не таким уж и смирненьким, как это может показаться на первый взгляд».   «Простите, а мы не…» - хотела спросить я, мучительно вспоминая, откуда я могу его знать, но он тотчас же перебил меня: «Я бываю здесь каждый день, но вы… вы же сидите здесь безвылазно уже целый месяц!» - «Я никогда не видела весны в лагунах. Дождусь её здесь, это моё решение», - сказала я категорично. – «Но…  если это продолжится, то… я вам просто могу посочувствовать… - аккуратно свернул он свой негативный прогноз. – Если вы не прекратите это добровольное самоотравление безмерным употреблением кофе, то ничем хорошим для вашего здоровья это не кончится, да, я вас предупредил».  Поскольку я молчала, вспоминая, откуда мне знаком его облик, он продолжил.
«Как можно питаться   этим… извините… салатом, который уже весь пророс… (Он даже содрогнулся от отвращения.) Или тортом, который давно    превратился в «Лесную сказку» из серии «1001 страшилка» (Его снова передёрнуло – кажется, у него начались позывы, ой…) Это безумие чистой воды!» Тут он поперхнулся. Я, воспользовавшись моментом, спросила прямо и нагло - на что давало мне законное право его столь пренебрежительное отношение к моей трапезе. Даже если она и не казалась ему слишком аристократичной, он не должен был об этом говорить так громко. И нечего так смотреть на мой торт и салат. Подумаешь, пророс, зелень к салату всегда идёт! Высокая кухня. Ни черта не понимает ни в кофе, ни в еде. Аристократ фиговый. Пока он искал платок в своём кармане, я спросила: «Скажите, а вам приходилось бывать в том маленьком палаццо, вон там, видите, на Кампо Сен Стефано?»  Он закрыл как бы в смятении лицо платком и долго откашливался. Потом смущенно сказал: «А что?» Глаза его в этот момент были полны фальшивинок, и это убедило меня в правильности моего предположения. – «Ну, припомните, прошу вас. Вам знакомо это палаццо? Вспоминайте же – эти чудесные мраморные розетки, розовые с зелёным. Они вам всегда так нравились, ну? Говорите же». –«Э… так сказать… Это мило… Э…»
Он явно не решался признаться, но и откровенно соврать, как джентльмен, он тоже не мог – ему ведь доподлинно неизвестна степень моей осведомлённости. Я продолжила наступление. «А дама, которая жила в нём, вы её помните?» -  «Ээээ…» - он продолжал мычать что-то нечленораздельное и, то и дело, прикрывал лицо платком, будто откашливаясь, и я сказала: «Та дама, да… Это в марте было… Вы тогда стояли перед мраморным колодцем возле палаццо Альфонцио Берлемон, вашего друга, после смерти жены, она упала с лошади, несчастный случай, и муж продал этот дворец. Помните? Вы проникли туда по приглашению дамы, которая его купила, чтобы убедиться, что всё там так и осталось, как в пору вашего расцвета. Вам приятно было вспомнить свою молодость…» Он ошарашено смотрел на меня и молчал. Потом сказал обречённо, как убийца, чьё чистосердечное признание облегчит, возможно, неотвратимое наказание: «Да, всё те же два больших галерных фонаря кованого железа стояли у подножья лестницы… Мы познакомились с ней, неожиданно сошлись близко, но она мне не уставала повторять, что это всего лишь дружба. У неё был муж в Америке, очень богатый предприниматель, но она хотела с ним развестись, и я уже считал её свободной от матримониальных уз. Мы часто гуляли вместе, она обожала эти прогулки в гондоле… Но, чем больше я распалялся, тем твёрже звучал её отказ». – «И вы, конечно, поднимались на Красную Кампанилу?» - подобралась, наконец, как опытный лазутчик, к самому главному я. Он задумался, глаза его заволокла томная пелена. «Красная Кампанила…  Да, мы были с ней там…» - «Значит, она всё-таки была! Вот!!!» – победительно выкрикнула я на всё кафе и стоя, залпом выпила очередную чашечку эспрессо.  Но посетителей, к счастью, уже не было.  «Что, собственно, рассказывать, что было дальше, я вижу, вы в курсе». – «Частично», - скромно сказала я. – «Да, мы поднялись туда. Привратник взял с нас деньги, он там как раз топил печь, эта печная труба всё и разрушила – из-за неё и случилось обрушение. Он разобрал кирпичи, чтобы почистить дымоход, опоры не выдержали, и Кампанила рухнула. Вот почему золотой ангел упал с распростёртыми крыльями… А дальше… она побежала вперёд, точнее наверх, я не поспевал за ней. А там, на самом верху, когда я поднялся, её не оказалось. Я стоял и потерянно смотрел вниз, собираясь уже прыгнуть и разбиться, чтобы в один миг прекратить все эти страдания, как тут кто-то из-за моей спины положил свои нежные надушенные ручки на мои глаза… Это была она… Так началось это безумное лето, безумие нашей любви…» - «А потом?» - «А потом, в августе уже, мне надо было по делам уехать в Париж, она тотчас согласилась ехать со мной». Он снова надолго замолчал и, похоже, не собирался больше говорить. – «Скажите, а что случилось, когда вы уехали в Париж?» - «Вам это обязательно нужно знать?» – неприязненно спросил он.  – «Да», - сказала я голосом прокурора. – «Она поселилась недалеко от меня, и мы с ней виделись по-прежнему каждый день.  Однажды я пришёл к себе, в свой номер, раньше, чем рассчитывал. До встречи в ней у меня ещё было время, и я раскрыл газету, которых уже давно не читал и даже не распечатывал». – «И… что вы там прочли?» – спросила я в священном ужасе. - «Что… что Красная Кампанила, украшение Венеции, рухнула. Тут же дурное предчувствие охватило меня, я сорвался с места, как безумный, взял экипаж и помчался тотчас к ней. Но швейцар в отеле, когда я хотел подняться в её номер, преградил мне путь и показал мне письмо. Я посмотрел на листок, где было начертано всего пять строк, и ничего не смог понять. Вернулся к себе в номер, несколько часов лежал на постели без движения, потом только до меня дошло, что она реально уехала к мужу в Америку и не собирается возвращаться».  – «Так началась первая мировая война». – «Да, и всё-то вы знаете, - печально сказал он. – Я долго не мог найти себя, вернулся в Венецию, каждый день приходил на это место, невыразимо страдал, жизнь моя катилась под уклон. Я прекратил все прежние знакомства, перестал следить за собой и ждал только своей смерти, чтобы умереть именно здесь, у подножья рухнувшей Красной Кампанилы, где так волшебно началась эта любовь». – «Но что случилось с вами дальше?    -  спросила я, оглядывая весьма выразительно его холёные руки с отполированными ногтями. - Вы же не умерли от горя, что очевидно».  – «Через каких-то знакомых, которых я случайно встретил здесь, и они меня, что тоже невероятно, опознали, я получил известие, что моя бывшая пассия и её муж, который невероятно разбогател во время войны на торговле оружием, оба они погибли во время кораблекрушения. Я горевал безмерно, я всё ещё любил её, но я так долго лелеял мысль о своей смерти, что смерть уже не пугала меня вообще. Даже чужая. Я поехал туда, где жили её родственники, чтобы узнать подробности. Возможно, найти её могилу, если она вообще существовала. Мне обрадовались, потому что, по завещанию, всё несметное состояние погибшей супружеской пары переходило ко мне, и я лично должен определить долю наследства всем остальным её родственникам, но не больше половины». – «Ах, вот оно что… Так вы стали богатеньким?» - «Да, после выплаты всем наследникам половины всех средств, которые были завещаны мне, я, с тем, что оставил себе, отправился в Венецию, купил это маленькое палаццо Альфонции, поселился в нём, и теперь живу лишь воспоминаниями. Увидев вас, я почему-то подумал – этой сеньоре нужна Красная Кампанила, которая принесла мне сначала любовь, пусть и скоротечную, потом ещё и богатство. А между этими двумя событиями – мировая война». – «А куда вы девали своё состояние? Ведь, судя по вашим рассказам, денег было столько, что можно скупить полгорода вместе с лагуной». Он сказал тихо, но не без тщеславного блеска в потускневших старческих глазах: «Я потратил их на то, чтобы Кампанила никогда не восстанавливалась, потому что старое никогда не станет новым, даже если заменить все его части самыми современными материалами. Так я сохранил память о Кампаниле и золотом ангеле с раскинутыми крыльями». Он снова замолчал, глядя перед собой, на то место, где должна была стоять Красная Кампанила, долго курил, а я, сквозь табачный дым, смотрела на угол дворца Дожей, потому что мы как раз сидели лицом к Пьяцетте, затем тихонько встала и ушла, делать мне здесь было больше нечего.
Незамеченной, я прошла к тому месту, где стоял высокий дощатый забор. Я обошла его кругом, в одном месте заметила небольшую щель – да, здесь может быть тайная калитка. Толкнула доски, и, о чудо, они подались – небольшая дверца в заборе, действительно, существовала. Я вошла на запретную территорию. Сразу стало шумно – да здесь кипит работа! Это же настоящая стройка! Закладывали огромных размеров фундамент. Но, самое главное, посреди этого шума и гама стояла Кампанила – целая и невредимая Красная Кампанила! Вот это да! Я села, не в силах больше стоять, на кусок бетонной плиты. Ко мне тут же подошёл какой-то господин в плаще и туфлях, большая беретка с пером была сдвинута набок. За ухом был заложен химический карандаш. – «Что вы здесь делаете?» – спросил он. – «Простите, но … Это я вас хотела спросить, что вы здесь делаете», - с присущей мне в таких случаях наглостью сказала я, вполне понимая, что лучшее средство обороны –  наступление. – «Мы? Строим. А что?» - «Вижу, не картошку сажаете», - я постепенно входила в роль. – «Вы тут не должны находиться, это закрытая территория. Техника безопасности…»   Но я не дала ему договорить. – «Знаете что, тут, между прочим, стоит памятник архитектуры, а вы стройку века развернули. Здесь строить нельзя, эта территория охраняется ЮНЕСКО». Он недовольно поморщился, а потом сказал: «Кто какой? Какой-то новый столичный дож? Эти выскочки все такие, не успев обогатиться, так и норовят палки в колеса вставить… А вы что, из общественной палаты будете?» «Нет, я не из общественной палаты и даже не из палаты номер шесть, но строить здесь всё равно нельзя. Я запрещаю». Он вежливо поклонился, на всякий случай, затем полез в складки плаща и вытащил оттуда свернутую в рулон грамоту. – «Чо это такое? – сказала я так пренебрежительно, как только могла. – «Охранная грамота, а вот и генплан реконструкции центра Венеции, всё ветхое сносим, вот все подписи стоят, мы тут новое здание Генпрокуратуры закладываем. Сам Предсовдожей подписал, и Венецианская Дума единогласно одобрила. Всё хоккей. Как там говорилось в старину?»  Он был непробиваем, как пробка в бутылке старого вина. Я, чуть не плача, сказала: «Нельзя это делать, понимаете? Вы должны срочно эту стройку заморозить». – «А то шо? – нагло ухмыльнувшись в полу своего широкого одеяния, вдруг заговорил он с малоросским акцентом. – «Как вам это объяснить… Понимаете… Счастье одного человека напрямую зависит от этой Кампанилы. Если она рухнет, его любовница уедет в Америку и больше не вернётся к нему». – «В Америку, какой там курс доллара там сейчас?» О Боже, вот тупица! Но я не сдавалась. «Курс правильный, не сомневайтесь. Однако это ещё не всё», - сказал я угрожающе. – «А шо исчо?» – сказал он, махнув рукой рабочим, со стороны с ухмылкой наблюдавшим за нами – чтобы заканчивали перекур и шли работать. – «А то. Начнётся мировая война, понимаете?» - «А! – махнул рукой он, - сейчас всё время кто-то с кем-то воюет. Сказать честно, я просто на это забил». Он уже собирался повернуться и уйти – рядом в Кампанилой как раз парковался бульдозер. И я, в полном отчаянии, тихо сказала: «Не делайте этого, не то…» - «Чё? – спросил он через плечо.  – «Волатильность фондового рынка фигакнется к чёртовой бабушке», - выпалила я что попало, он, недоверчиво осмотрев меня с ног до головы, тихо спросил: «И сильно?» Бульдозер, устрашающе рыча, придвинулся к объекту почти вплотную. – «Мало не покажется, - нагло ответила я. – Вы понимаете, чем это пахнет?» Как ни странно, это заявление произвело на него впечатление: он повернулся ко мне, приложил палец к губам и, вытащив из складок плаща навороченный мобильник, начал украдкой набирать номер, потом тихим, заискивающим голосом что-то кому-то долго говорил. Судя по тону и выражению его отвратительной физиономии, он разговаривал, вполне возможно, с самим Предсовдожей. Я поспешила уйти. Что я могла ещё сделать? Я долго бродила вдоль лагуны, потом, повернула в сторону Сан Марко, чтобы бросить последний взгляд на то место, где когда-то стояла Красная Кампанила.   
О боже! Чего только не бывает в мире глобального вавилонского столпотворения, когда смешались в кучу народы и эпохи, реальные люди и вымышленные персонажи литературных произведений, и вот-вот окончательно порвётся связующая нить времен! Я не могла поверить – Красная Кампанила торжественно возвышалась на своём месте!  И это не глюк от запаха Арабики! В опалово-серых сумерках, в последних отблесках багряного заката чудесно золотился рдяный ангел с распростёртыми крыльями…