Всегдашняя весна...

Мы построим февраль из обмолвок
из пропущенных писем, из нервного "как ты там?",
из остывших перронов, где воздух — как тонкая плёнка,
и глазами в спину — в пустое, бессменное "ждать".
Мы придумали этот порядок
— уезжать, возвращаться, ломаться на полпути,
знать друг друга по стёртым в карманах билетам,
не верить, что дальше — по-прежнему можно идти.
И живём в этих клетках, квадратных окнах напротив,
в полусонных звонках, где сквозит незаметное "будь".
Мы, как правило, сами друг друга выдумываем напрочь —
добавляя тепла там, где холод уже не отпустит.
Но приходит весна — и весь город из шороха, из фотоплёнок,
из случайных прикосновений и длинных ночных монологов,
из опавших ресниц, из замешканных утренних слов —
снова лепит нас заново — нежно, нелепо,
как будто бы — в первый раз —
и по-настоящему живых.
Ворох льда обрывается с крыши —
капля за каплей, сердце в замедленном кадре.
Город стоит, разоткровенничавшись,
в этих первых просветах —
хрупкий, как запоздалая нежность.
Под кожей асфальта — гулкая музыка талых рек,
солнце выписывает мелкие лучистые звоночки
на каждой лужице, на каждом нерве.
Жить снова, кажется, можно —
если просто идти и не думать,
как долго было холодно.
Лёд трескается тонким тетивным звуком —
будто что-то в тебе впервые решается,
будто можно быть хрупким
и всё равно дотянуть до апреля.
Пахнет мокрой землёй, свободой,
наивным доверием к свету.
Ты ещё не знаешь, что будет потом —
но воздух уже пахнет спасением.
Весна всегда возвращается —
даже если ты её не ждал.