Пушкин и свинья на верёвке

Как ныне сбирается сумрачный чел
Поведать мирянам печали…
Да только, увы, он давно не у дел
И прочь его годы умчали.

И в мыслях докука, и в теле тоска,
И стонут понурые плечи,
И сетка морщин у седого виска,
И счастье – далёко, далече…

За Родину думки печалят и гнут,
Смердят незакрытые раны,
Пылятся в чулане и пряник, и кнут,
А это нелепо и странно…

А было?  Да, было! Внимали умы
Запретным речам вертопраха,
А он начислял! Без сумы и тюрьмы.
И жил! Без упрёка и страха.

Расею болтало. Болтался и он
В струях озорного потока,
Да только тогда уже слышался звон
И скрежет кандального рока!

Он жил по указке неведомых сил,
Любил беззаветно и страстно!
И многих при этом изрядно бесил,
Да только бесились напрасно.

Он шёл по эпохам, мочил сапоги
В воде Рубикона и Леты…
А память слоями: друзья и враги,
И песни, которые спеты.

Он видел итоги, он видел предел
Любой, самой сказочной, жизни,
И, брови насупив, устало сопел
На каждой значительной тризне.

Клеймил дураков, презирал стукачей,
Свободу лелеял от сглаза…
А чей этот воздух? Вестимо – ничей.
Дышал и любил. До отказа!

Теченья. Поветрия. Брызги идей.
На плечи кривым коромыслом.
А время бежало, меняло вождей,
Меняло уклады и смыслы.

Морали не нажил – сточил маяки
В пустой круговерти событий…
Судьба забавлялась, оскалив клыки:
«Подумай, бродяга, о быте!»

И вот он устал. Износился. Остыл.
Пора поучать – неохота!
Поюзанный фронт. Неуверенный тыл.
И челюсти ломит зевота.

А что же такое престранное – ЖЫСЬ?
Пожалуй, при нужной сноровке:
Кому-то – орлица, пронзившая высь,
Кому-то – свинья на верёвке…