Годовщина Тянет память открытою раною, Горевания в

Годовщина
Тянет память открытою раною,
Горевания в горькую топь…
Сердце замерло вмиг филигранное,
По команде Всевышнего «стоп».
И живу со страданьями лютыми,
Измеряю терпением тьму,
Не купить никакими валютами,
Счастье наше, что было в дому.
Нахожусь у вопросов на пристани,
Как могло, отчего, почему,
И далёк от познания истины,
На том свете, при встрече, пойму.
Сожаленье макушку укутало,
От бессилий разжал удила,
Рассыпаются звёзды над куполом,
Их луна уберечь не смогла.
И слова мои в горле распластаны,
Сдвинуть не представляется как,
Ты приходишь теперь ко мне часто в сны…
Люстра падает вниз с потолка.
Слёзы чёрные прорвою хлынули,
Из ресниц нависающих туч,
Клинья в небе плывут журавлиные,
Там им ближе сегодня к Христу.
Смотрит осень прохладою искоса,
Ветер клонит деревьям хребет,
На столе ты оставила в миске суп,
Не успела поесть на обед.
Отрезают кровавые ножницы,
Дней моих аортальную часть,
Жизнь мою, у дракона заложницу,
Как хочу я сначала начать.
На стене также тикают ходики,
Не шагнуть мне в улыбку из дна,
И целует в прихожей два ботика,
Оглушительная тишина.
И вода выкипает из чайника,
Дребезжащий доносится свист…
Стал когда-то твоим я избранником.
Стала ты мне подарком любви.
Вены вспухли, сплелись иероглифом,
Заблудились по центру виска,
Обгрызает скелет мой прожорливо,
Бесконечная волчья тоска
Леденящей иглой мой заштопан рот,
Небосвод разрывает гроза,
Пульса нет. Сердце падает «штопором»,
Я тебе закрываю глаза.
Скорби линия резко наклонная,               
Извергается в чувствах вулкан,
Губы сдвинулись вкрай утомлённые,
И тепло отдаёт мне рука.
Не смотрю в отражение зеркала,
Караулит подмышками страх,
Тонут в ужасе мозга молекулы,
Приближая к извилинам крах.
До размеров космических ширится,
Необъятных масштабов печаль,
Слёзы временем горьким не вытрутся,
В сердце чёрная будет печать.
И клинит от трагедии оторопь,
Превращаюсь я в каменный столб…
Паутиной листва  перемотана,
Бабье лето взошло на престол.
Спать не хочется круглыми сутками,
Расставанья тревожит досье,
Огнедышащими предрассудками,
Скачут мысли по чистой росе.
Мы с тобой одинаково полностью,
Говорили друг другу слова.
Диалоги вели даже полночью,
За окном удивлялась сова.
Что начертано – то неминуемо,
Исповедует мудрый шаман,
Иногда говорим мы — да ну его,
Жизнь потом подтверждает сама.
Краски в диком лесу желудевее,
До весны засыпает пырей,
Роковое арабское девять есть
В километрах судьбы галерей
Не владел - ни мольбою, ни катами,
Вот типичный двугорбый пробел,
Зашивал мелкотемье закатами,
К неизвестности тупо робел.
Шёл без компаса я, по наитию,
Колебалась моя параллель,
Укусила среда ядовитая,
До кончины своей мне болеть.
Я согласен во всех категориях,
Изымать поражения блиц,
Но не пить каждый день бы из горя яд,
Чтобы видеть тебя не вдали,
В октябре процветочная магия,
Накрывает предзимневый бум,
Красотой исцеляет, как магнием,
Поправляет волненье на лбу.
Двор с цветами тебе был больницею,               
Где врачами – палитры тона,
А квартира – сверх  крепость с бойницею,               
Ну а счастье – семья без вина.
Миллионы невидимых нитей, ты,
Мне оставила с множеством дел,
Труд достоин твой лучших эпитетов,
Он, реально, со мною везде.
Восхищаюсь сиреневым седумом,
Он тепло бережёт твоих рук,
Быть он хочет с тобою в неведомом
Мире душ без земных закорюк.
Знаний сейф заполняется цифрами,
Истощились запасы из слов,
Бытие усложняется шифрами,
Поломалось для лодки весло.
Ангел крыльями огородил цевьё,
Покровительству сделал размах,
Солнце плачет слезой крокодиловой,
Значит скоро придёт к нам зима.
Кроны крашены чётко узорами,
Листопадом оранжевых буйств,
Лето кануло с ранними зорями,
И рассыпались звёздочки бус.
Скоро лужи покроются корками,
Под ногами хрустеть будет лёд,
Птицы гнёзда покинули с койками,
Обозначили к югу полёт.
Ветер пилит усиленно лобзиком,
Перламутровые облака,
Те что выше нахмурили лоб силком,
Развернули на север бока.
В октябре годовщина пречёрная,
К нам стучится в открытую
дверь,
Слёзы пишут слова мне гравёрные,
Ты жива и в другое не верь
И кричу я с неистовой яростью,
Почему же ты ей не помог,
Память рвёт происшедшего ярусы…
Ничего не ответил мне Бог.
Вся квартира тобою пропитана,
Подтверждает кубический дюйм,
Многоточия бьются копытами,
Тяжеленною ношею дум.
Сам себя по земле тащу волоком,
Вырываюсь из собственных жил…
Поминает тебя звонкий колокол,
Душу медную он обнажил.
День ушёл от меня перевалами,               
Не сказав никакие слова…
Загорается гроздьями алыми,
Неподвижной рябины овал.
Пахнет зонтик твоими помадами,               
Из духов вырывается вихрь,
На все муки согласен я адовы,
Только ты дай глоток мне любви.
И на полке грустят кофты с платьями,
Вытирает им слёзы узор,
Сам себя осыпаю проклятьями,
Что не спас я тебя, за позор.
Во дворе деревянная лавочка,
Не поймёт – это чей силуэт,
Над подъездом сгоревшая лампочка,
Собирает в охапку рассвет.
Белка яблоки с хвостиком в ямочки
По отдельности прячет на низ…
В октябре парашют мой и лямочки
Не раскрылся и смолк мой горнист.
Листья сыпятся разною краскою
На траву,  обветшалую в зной…
Боль души не покроется ряскою,
До конца будет вместе со мной.
Бьют ключом безупречные доводы,
Нет сомнений, естественно, к ним,
Я любовью к тебе околдован и,
Светит мне твой сияющий нимб.
Нина, ты, лучезарная самая,
Первозданная, ты чистота,
Ты была и женою, и мамою,
Ну и бабушкой нам неспроста.
Я увижу тебя на пороге и,
Позабуду все скорбные дни,
И в глаза гляну нежные, строгие,
Попрошу - «Поскорей ущипни».
Мое сердце булавкой приколото,
Нина, слышишь к тебе навсегда,
Подсознанье тоской перемолото
Упаковано в слово беда.
Ужасающее одиночество
Безнадёгу трясёт за грудки,
Никогда не обрадуют ночи створ,
Твоего телефона звонки.
В голове горевание топчется,
Солнце крутит заката вертлюг,
Мне тебя оживить очень хочется,
Чтоб сказать, как тебя я люблю.