Фениксы

В каморке тёмной, где сквозняк свистит,
Четыре тени собрались за стол.
Четыре — цифра, что в себе таит
Смертельный холод, погребальный кол.
Они пришли сюда, чтоб вспомнить дни,
Когда их детство кровью истекло.
Их лица — маски боли и резни,
Их плоть — уродства злое ремесло.

Один, безглазый, череп свой склонил,
Где вместо глаз — провалы в темноту.
«Я помню крики, — тихо говорил, —
И ложку, что вонзили в слепоту.
Отец смеялся, пьяный и седой,
Сказал: "Не будешь видеть больше зла".
И вырвал их — и хлынула рекой
Горячей крови вязкая смола».

Второй, безрукий, торсом шевельнул,
На нём рубцы, как карты адских рек.
«А я в подвале руки протянул
К щенку, что выл. Жестокий человек
Схватил топор, что рядом там лежал,
И с хрустом кости раздробил мои.
"Не тронь чужое!" — он тогда сказал.
И я лежал в ошмётках и в крови».

А третий молча показал
На грудь, где рёбер вырезан проём.
Там, в глубине, пульсировал оскал
Живого сердца, тронутого злом.
«Сестра играла в доктора со мной,
Сказала: "Нужно душу посмотреть".
И ржавым скальпелем, как сатаной,
Вскрывала грудь, чтоб болью умереть.
Я видел лёгких розовый лоскут,
И кишки лезли, как слепые змеи...
Они решили, что я просто труп,
И бросили в овраге, средь репея».

Четвёртый был без уха и волос,
Лицо его — сплошной багровый шрам.
«А мой удел был до смешного прост:
Меня швырнули к бешеным цепям,
Где пёс цепной, рыча, вгрызался в плоть,
Сдирая скальп и ухо до кости.
Мне говорили: "Нужно побороть
Свой страх, чтоб человеком прорасти"».

Они молчали. Воздух стал свинцом.
Четыре тени, четыре урода.
И каждый был отмечен подлецом,
Искалеченным с самого восхода.
Но мрак исчез, и вспыхнул яркий свет...

Один из них — прославленный хирург,
Что возвращает зрение и цвет,
Спасая сотни от предсмертных мук.
Второй — известный на весь мир чиновник,
Что силу воли в документах заключил.
А третий — гениальнейший поэт,
Что в сердце вскрытом рифмы находил.
Четвёртый — мудрый, строгий адвокат,
Что слышит ложь за тысячу шагов.
Они — элита, гордость, цвет наград,
Поднявшиеся из своих гробов.

Так знайте: тот, кто видел ада дно,
Кто выжил там, где ангелы кричат,
Несёт в себе особое зерно,
Что крепче, чем сверкающий булат.
Не ставьте крест на тех, то искалечен,
Чей путь был выстлан болью и огнём.
Даруйте шанс. Ведь дух не изувечен.
И сила зверя прорастает в нём.
Лишь тот, то видел истинную тьму,
Способен стать сияющим лучом.

И каждый шрам, что выжжен на лице, —
Стал картой к мудрости, а не к концу.
Их плоть — пергамент, где судьба-палач
Писала повесть, полную невзгод.
Но дух их — сталь, что закалял тот плач,
И воля — меч, идущий лишь вперёд.

Они сидят, и в сумраке ночном
Их изувеченные силуэты
Сливаются в единый страшный ком,
Хранящий ада тёмные секреты.
Но это не собрание калек,
А тайный орден тех, то победил.
Кто в бездне выжил, хрупкий человек,
И в монстрах человечность сохранил.

Тот, безглазый, видит души насквозь,
Ему не нужно зрение из плоти.
Он чувствует, где правда, а где злость,
В людской притворной, липкой позолоте.
Тот, безрукий, строит города,
Проекты чертит силою ума.
Его объятья крепче, чем всегда,
Ведь он обнимет сердцем навсегда.

Поэт с дырою в трепетной груди
Поёт о жизни так, как не споёт
Никто, то не кричал: «Не уходи!»
Когда душа из тела вон течёт.
Он знает цену каждого глотка
Прозрачной сини в небе над землёй.
Его строка пронзительна, горька,
Но лечит, как бальзам, даря покой.

И адвокат, что слышал рык цепей,
Теперь расслышит шёпот клеветы.
Он защитит невинных от судей,
Что слепы, глухи, жадны и пусты.
Он знает, как кусает сталь оков,
Как пахнет страх, как закипает кровь.
И потому его суровый зов —
За справедливость, правду и любовь.

Так что ж, смотри на шрамы, на рубцы,
На пустоту глазниц, на кривизну.
Они не жертвы. Нет, они — бойцы,
Прошедшие чистилища войну.
Их уродство — лишь обман для глаз,
Фасад, за коим скрыта мощь титана.
Они — живое зеркало для нас,
Чтоб мы ценили дар, что свыше дан нам.

Не отводи испуганного взгляда
От тех, то мечен дьявольской рукой.
Возможно, в них сокрыта та награда,
Что мир спасёт, даруя всем покой.