Письмо Б. Рыжему

Большая ядерная бомба
не может мне внушить испуг.
Мне беспокойство незнакомо
по поводу железных рук

её, что виснут неподвижно,
бросая тень на тротуар,
как на страницах нудных книжек
и в фильмах про воздушный шар

или про что-нибудь другое,
нагромождённое в зрачках.
На небе торжество покоя.
Непринуждённое, в сверчках,

под небом засыпает поле,
скрипит седлом велосипед.
Не стану слушать тех историй,
по телевизору балет

включают в них и жмутся молча
в подвале к крашеной стене.
В большом окне сияет солнце
и это всё, что нужно мне.

Уставшие скучают люди,
мечты пустует резюме.
Подталкивает ветер судно
навстречу колющей зиме.

Даже в пустых стенах больницы
не пачкает меня болезнь.
Вечерний коридор запишет
видеокамера. Залезть

я ночью думаю на крышу,
плевать в небесные тела,
послушать, как спокойно дышит
луна в обёртке из стекла.

Мне звёзды катятся в карманы,
скамейки в парке шелестят
обрывками воспоминаний.
Не сможет никакой снаряд

перечеркнуть, что с нами было
в годами сточенных домах,
в автобусах, автомобилях,
в твоих или чужих руках.

Мечты рисуются простые,
в них чай, спокойствие и сон.
Писать пейзажные картины -
у моря каменистый склон.

Выйти из дома и обняться
назло тоскливой ленте дней,
считать мелькающие пятна
на небе стаи журавлей.

Уроки пропускал я редко.
В вечерний больше выходил
парк, и галантная скамейка
держала бережно настил.

Один, закутавшись в манжеты
в тумане мокрых рукавов,
я кашлял дымом на газеты
по буквам пройденных стихов.

Упорно прогонял досаду,
сказать мне некому тогда
не то, что говорить не надо.
Молчит осенняя вода

сухого океана листьев,
целуя ношеный сапог.
Под фонарями свет пушистый
зовёт прогуливать урок.

Я верю с каждым годом в слово
больше обыденной нужды,
в победу пьяницы слепого 
над временем. Как звон, слышны
слова несчастного поэта.

Зимой встречают холода,
но после загорится лето,
согрев лучами города.

Что он не может слышать время,
что не начнётся никогда,
во что он в юности так верил.
Начнётся. Повторится в сквере,
на той скамейке у пруда,

где мы сидим, где мы сидели,
словно одетые в гранит.
Симфонию играло время
и бесконечно повторит.

Под крышей облачного бога
все карты в пальцах наших рук.

Большая ядерная бомба
не сможет мне внушить испуг.