после кутежа

Отравлен город копотью вокзала -
три входа, чей-то памятник, ларьки,
синицы рвут подвешенное сало,
следя за мановением руки
какого-то героя в бурой меди.
Куда он пальцем тычет - фиг поймёшь.
Бродягам крикнул - совесть поимейте,
а может быть, показывает мощь
убравшимся с газона недотёпам,
зарвавшимся студентам и бомжам.
Коль нет бабла - гуляйте автостопом,
вокзалу ненавистен этот шарм
отпетых голодранцев перед входом.
И памятник из меди зол и сух -
он тут стоит сто лет, привычный к одам,
а тут засилье джинсов и косух.
Тату и пирсинг, вытоптаны клумбы,
вокзальный яд, галдёж и суета.
Потомки бесноватого Колумба
сюда с утра приходят неспроста.
Помнут подруг, поржут неторопливо,
доспят на лавке после кутежа
под пиво неизвестного разлива
от холода октябрьского дрожа.
Поднимутся, вещая о проклЯтых
правительстве, законах и судьбе,
о всех, давно похеренных талантах,
но прежде - о себе. Самих себе.
У памятника, медь тасуя в банке,
колоду карт под крепкое пивко,
сидят они, а рядом их собаки,
ни дать ни взять - отбитые и Ко.
Вокзальная отрыжка, проходимцы,
ругая полицейский беспредел,
бормочут - не вяжите, пригодимся,
но строй уже заметно поредел.
И памятнику видно - в автозаках
развозят негодяев по домам -
так чистится вокзал от разных-всяких,
сдавая чад на руки бедных мам.
От меди - медь, копеечное дело,
вернутся, пусть и долго не живут...
А в памятнике сердце охладело,
и дождь стучит, как старый ундервуд.