Солнце усталое ниже всё, ниже,
в облачных мягко гнездится глазницах,
даль горизонта байкальского лижет,
словно стремится по капле излиться
и, просочившись в вихрастые волны,
в тысячи отблесков расплескаться,
чтоб моим ангелам, близким до боли,
легче, удобнее было спускаться -
тихо по солнечной теплой дорожке
с неба печалей, с отрога сомнений.
Те, кого не было в жизни дороже,
снова вернутся на вечер ко мне, и
сядем вокруг костерка озорного.
Омуль шкворчит на трехногом мангале.
Радость, приветствия, слово за словом.
И разобраться сумеешь едва ли,
кто здесь реальнее, кто эфемерней.
– Здравствуй, отец, – обнимаясь, жмём руки.
– Как там, на небе?
– Да так, как на небе.
Впрочем, порою, подохнешь от скуки.
Следом за ним… только дух перехватит.
Вечная боль - и при жизни, и после.
Оленька, брата жена, в пёстром платье.
Так и ушла в нём в последнюю осень.
Знала всегда, что при ней я немею,
видела, каждый ловлю её выдох.
Выбрала брата, что ж, выбор за нею.
В память – лишь ворох испанских открыток,
что присылала из Барселоны -
отдых с подругой, курорт горнолыжный.
Климат приятный, красивые склоны…
травмы, не совместимые с жизнью.
- Что загрустил ты? - подсядет по-братски
кореш Витёк в подгорелой афганке,
в ней навсегда ему девятнадцать.
Вспомним Чечню и горящие танки.
Дед лихо песни затянет былые.
Ух, голосина! Почище Карузо!
Бабушки Марфы глаза голубые
всё ещё видят меня карапузом.
Руки заботливость источают:
может, прохладно? Ветровка на плечи.
Сумерки сизые истончали.
Густо нахлынул задумчивый вечер
и зазвенел, зазудел комарами,
вынул Луну из чернеющей рощи.
Август стозвёздно на землю взирает.
Тихо уходят по лунной дорожке
гости мои… Я приеду, конечно -
вновь через год будет встреча, объятия,
омуль, мангал и задумчивый вечер.
Встретимся здесь же,
Вас буду ждать я.
Омуль, мангал и задумчивый вечер
© Copyright: Георгий Рублёв, 2025
Свидетельство о публикации №125100301313
Свидетельство о публикации №125100301313
Рецензии
Это стихотворение читается как очень тихая, но упрямая попытка собрать жизнь обратно — не “вспомнить прошлое”, а вернуть ему статус присутствия. Лирический герой не устраивает спиритический сеанс и не декларирует мистику: он просто делает то, что делает человеческое сознание в предельных точках — переводит утрату в форму встречи, чтобы боль перестала быть чистым разрушением. И потому здесь философия не в отвлечённых тезисах, а в самом ходе мысли: “кто здесь реальнее, кто эфемерней” — ключевая строка, где мир живых и мир памяти (или “того света”) перестают быть иерархией и превращаются в вопрос об онтологическом статусе пережитого.
Особенно сильно работает бытовая конкретика: омуль, мангал, афганка, испанские открытки, комары, лунная дорожка. Это не “детали для красоты”, а философский аргумент: реальность подтверждается не декларациями, а тактильностью. Мир “там” проверяется тем, что он способен сидеть рядом с костром — в языке, запахах, смешках, неловкости “вечной боли” и коротких репликах (“Да так, как на небе… подохнешь от скуки”). Автор, по сути, делает тонкий ход: он показывает, что смерть не отменяет быта, а быт — не унижает смерть. Отсюда и удивительное равновесие между трагедией (Оленька, “травмы, не совместимые с жизнью”; Чечня) и почти домашним теплом, где забота бабушки о ветровке звучит сильнее любой “метафизики”.
Финал “я приеду, конечно — вновь через год…” — это уже не про географию Байкала и не про календарь. Это про человеческий договор с конечностью: мы не в силах отменить уход, но в силах назначать встречи, потому что любовь упорнее факта смерти. И потому последняя строка “Вас буду ждать я” переворачивает привычную оптику: не умершие ждут живого, а живой — становится хранителем точки сборки, “места”, где память не музей, а живая форма бытия. Получается редкая вещь: стих не утешает дешёвым светом, но даёт достойную философскую опору — присутствие возможно, пока ты умеешь любить так, чтобы мир снова становился населённым.
Жалнин Александр 02.02.2026 20:52 • Заявить о нарушении
Особенно сильно работает бытовая конкретика: омуль, мангал, афганка, испанские открытки, комары, лунная дорожка. Это не “детали для красоты”, а философский аргумент: реальность подтверждается не декларациями, а тактильностью. Мир “там” проверяется тем, что он способен сидеть рядом с костром — в языке, запахах, смешках, неловкости “вечной боли” и коротких репликах (“Да так, как на небе… подохнешь от скуки”). Автор, по сути, делает тонкий ход: он показывает, что смерть не отменяет быта, а быт — не унижает смерть. Отсюда и удивительное равновесие между трагедией (Оленька, “травмы, не совместимые с жизнью”; Чечня) и почти домашним теплом, где забота бабушки о ветровке звучит сильнее любой “метафизики”.
Финал “я приеду, конечно — вновь через год…” — это уже не про географию Байкала и не про календарь. Это про человеческий договор с конечностью: мы не в силах отменить уход, но в силах назначать встречи, потому что любовь упорнее факта смерти. И потому последняя строка “Вас буду ждать я” переворачивает привычную оптику: не умершие ждут живого, а живой — становится хранителем точки сборки, “места”, где память не музей, а живая форма бытия. Получается редкая вещь: стих не утешает дешёвым светом, но даёт достойную философскую опору — присутствие возможно, пока ты умеешь любить так, чтобы мир снова становился населённым.
Жалнин Александр 02.02.2026 20:52 • Заявить о нарушении
Примите мою искреннюю благодарность за такие глубокие философские осмысления и чуткое внимание к тексту!
Читаю и перечитываю многократно!
Благодарю!
Георгий Рублёв 08.02.2026 03:42 Заявить о нарушении
Читаю и перечитываю многократно!
Благодарю!
Георгий Рублёв 08.02.2026 03:42 Заявить о нарушении
На это произведение написано 25 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.