Неоновый загар

Когда нагромождение благостного ментотрепа — высоких слов о «духовности», «особом пути», «святынях» — достигает критической массы и провисает над реальностью, как гнилой балдахин. В этот миг словесная накипь прорывается, и наружу вылезает плотский, простой, как кирпич, хрякохрыч. Он — анти-логос, торжество материи над бесплодным идеализмом. Он — тот самый свиной оскал, который проступает сквозь трещины в лакированной иконе.

Он поднимается из национального подсознания,как древний плиточник, когда общество измождено долгой игрой в ритуалы, в «приличия», в симуляцию общего будущего. Он — воплощение инстинктивного отказа от сложной игры. Когда сил изображать «европейца» или «хранителя традиций» больше нет, остается лишь это первозданное, почти звериное упрямство, эта психическая анестезия, выраженная в одном хриплом звуке.
 
Это не спираль, а маятник, застывающий в мертвых точках. Хрякохрыч и есть та самая нижняя точка, состояние социального и метафизического похмелья. Он возникает на рассвете, после очередной исторической попойки, когда исчерпаны все сценарии, все герои сыграли свои роли и ушли, а на столе остались лишь окурки да пустые бутылки. Он — голое «после», голое «дно», из которого медленно и мучительно придётся вызревать заново.

И вот, возникает он, этот вечный хрякохрыч русской жизни — утробный, неперевариваемый спазм истории, который встает комом в горле у всякого, кто попытается петь о «святой Руси». Он — тот грубый, неподатливый материал, та свинцовая реальность, о которую спотыкаются все розовые мечты. А чтобы этот хрякохрыч как-то переварить, обволакивают его изощренным ментотрепом — тончайшей вязью оправданий, высоких слов о «загадочной душе», уходом в трансцендентную чушь. Это наш национальный психоз: пытаться облачить свинское хрюканье в ризы византийской риторики.

И что же получается на выходе? А получается этот самый неоновый загар — ядовито-яркая, кричащая подделка под благополучие, попытка изобразить лихорадочным румянцем хоть какое-то подобие здоровья. Мы танцуем под это свое буги-вуги на краю пропасти, этот карнавал тотальной симуляции, где каждый жест отчаянно пытается убедить другого, а главное — себя, что мы в ресурсе, что мы ещё в игре. Но танец этот с самого начала обречен, он — чистейшей воды трэш, потому что за ним не стоит ничего, кроме усталости и страха посмотреть в лицо тому самому, изначальному хрякохрычу.

И ведь парадокс: именно в этом тотальном, оголтелом трэше, в этом отчаянном ментотрепе, порожденном столкновением с хрякохрычем, и рождается подчас единственно возможная сегодня форма искренности. Потому что когда все слова обесценены, когда высокий штиль невозможен, а низкий неприемлем, остается только этот сюр, этот какофонический перформанс. Он — наш последний честный язык, на котором мы можем что-то сказать о себе. Язык, который не притворяется, что свинью можно превратить в соловья, а предлагает нарядить её в неон и заставить отплясывать буги-вуги на помойке. Это и есть наша новая норма. И в этом есть своя, отчаянная и уродливая, правда.