Страж златоносных высот

Есть в природе человека странное свойство — чем дальше цель, тем желаннее она кажется. И потому неудивительно, что Бертран, проведший полжизни в тишине монастырских келий, однажды поднял глаза к вершинам Кавказа и почувствовал зов, которому не мог противиться.

Легенды рассказывали о чаше, которая некогда касалась губ Спасителя. Сосуд этот, по слухам, покоился в пещере, где золотые жилы сходились звездой, а стерег его зверь, имя которого люди произносили шепотом — грифон, крылатый лев с орлиным клювом, способным расколоть череп буйвола.

Монах не искал золота... Но чаша... Чаша была иным делом. В ней, как верил Бертран, сохранилась частица того света, который озарил мир полторы тысячи тысячи лет назад.

Путь к пещере занял семь дней. С каждым шагом становилось труднее дышать, силы покидали его. На шестой день Бертран увидел кости: человеческие черепа, звериные челюсти, остатки доспехов и мечей. Все, кто искал здесь богатства, обрели лишь смерть.

Седьмой рассвет застал монаха у входа в пещеру. Отверстие зияло в скале, словно пасть каменного великана. Изнутри доносился странный звук — не рычание, не пение, а что-то среднее между ними, завораживающее.

Бертран ступил во тьму.

Золото бросилось в глаза сразу — россыпи самородков под ногами, прожилки в стенах, целые пласты благородного металла. Но взгляд монаха скользил мимо этих сокровищ, ища иного. И в самой глубине пещеры, где сходились все золотые жилы, он увидел то, за чем пришел.

Чаша стояла на естественном алтаре из белого камня. Простая, глиняная, без украшений — но от нее исходило такое сияние, что золото вокруг казалось тусклой медью.

И тогда раздался клик.

Грифон спустился с потолка бесшумно, как ночная тень. Огромный, с телом льва и крыльями, способными затмить солнце. Глаза его горели янтарным огнем, а клюв был отточен, словно меч палача. Существо это было воплощением первобытной силы, хранителем, которому не ведомы ни жалость, ни страх.

— Остановись, — прогремел зверь голосом, похожим на далекий гром. — Многие приходили сюда за золотом. Все нашли смерть. Ты чем отличаешься от них?

Бертран мог бы солгать, мог бы попытаться убежать или сражаться. Вместо этого он опустился на колени и открыл сердце:

— Я не ищу золота. Золото тленно, а душа моя жаждет вечного. В этой чаше — память о жертве, которая спасла мир. Дозволь мне взять ее, чтобы нести людям надежду.

Грифон склонил голову набок, изучая монаха. Янтарные глаза, казалось, заглядывали в самую глубину его души, взвешивая каждое слово, каждое намерение.

— Псалом, — произнес зверь наконец. — Если ты истинно веруешь, прочти псалом о бдительности. Пусть твои слова докажут чистоту сердца.

И Бертран запел. Голос его, приглушенный сводами пещеры, обрел особую силу:

"Не дремлет и не спит страж Израиля... Господь — хранитель твой, Господь — сень твоя с правой руки твоей..."

С каждым словом янтарное пламя в глазах грифона становилось спокойнее. Зверь слушал, и в его слушании было что-то почти человеческое — тоска по чему-то утраченному, память о тех временах, когда мир был проще и чище.

Когда псалом был прочитан, грифон медленно склонил голову и отошел в сторону.

— Возьми, — сказал он тихо. — Но знай: чаша эта не принесет тебе покоя. Истинные сокровища всегда тяжелее золота.

Бертран поднялся и подошел к алтарю. Чаша была теплой, словно живая. Едва он коснулся ее, как понял правоту грифона — в этом простом сосуде заключалась такая тяжесть ответственности, что золото Кавказа показалось бы пушинкой.

— Почему ты пропускаешь меня? — спросил монах, обернувшись к стражу.

Грифон расправил крылья, и на мгновение показалось, что вся пещера наполнилась светом.

— Потому что ты не взял ни крупинки золота, хотя оно лежало у твоих ног. Потому что искал не для себя, а для других. И потому что в твоих глазах я увидел то же, что вижу в этой чаше — отражение света, который не угасает.

Спуск занял всего три дня. Чаша, завернутая в грубую монашескую рясу, казалась невесомой, но с каждым шагом Бертран чувствовал, как растет в нем понимание: истинное сокровище не то, что можно взять, а то, что берет тебя и меняет навсегда.

В монастыре чашу поставили в простой деревянной часовне. Паломники приходили издалека, но странное дело — золота в ней никто не видел. Она оставалась той же глиняной чашей, какой была в пещере. И только те, кто приходил с чистым сердцем, замечали исходящее от нее тихое сияние.

А высоко в горах грифон по-прежнему стерег золотые россыпи, ожидая следующего путника. Но теперь в его янтарных глазах горела не только суровость стража, но и надежда встретить еще одну душу, способную отличить истинное богатство от блестящего обмана.