Глава 9

Ай ты, рыбка золотая,  
сколько мяса и хряща,
А судьба моя сухая,  
просит счастья у леща:
— Лещик, лещик мой хороший,  
серебристый, нарезной,  
Ты отдай мне мои гроши,  
Что блестят передо мной! —
Плавниками колыхая,  
Разевает влажный рот:
— Жизнь пройдёт, мандой махая, 
Всем вам в рожу наплюет!

Слова народные

Как бы сказал классик русской литературы и ее ясный свет Тургенев, если бы он сидел, в дни сомнений и отступничества от воровских «понятий» и законов лишь ты один был мое поддержка и опора, о, великий, могучий и правдивый, свободный блатной язык! Твои повышенные эмоциональность и лиричность, особая выразительность без разбивки на строчки и отсутсвие знаков препинания, маргинальная драматургия, обращённая к сердцу, а не к рассудку, к воспалённым чувствам и больному воображению, не будь тебя, как не впасть в отчаяние при виде голых тюремных стен, с которых вниз падают на порядочных арестанток и арестанток пауки и клопы, и кажущейся полной алогичности в них происходящего, зачем такие поступки и слова, она в них есть железная, но не обычная, обычная удел следователей прокуратуры, кому выгодно, здесь потому, что так надо.

— Сейчас он пройдёт через то, что не ожидал! Снимите с него штаны… — Хуже смерти. Нельзя не верить, чтобы такой язык не был дан великому криминальному народу, профессиональным преступникам «людям», которых на самом деле в заточении полное меньшинство, принуждающих своё достойное окружение к  проверенным годами, поколениями и торжественно-строгими правилами их жизни «понятиями», специальным блатным способам разговорного общения свыше, он был. Дымом дымилась налаженная ими в камерах между корпусами острогов «дорога», гремели наводимые между лагерями иногда с помощью сизых голубей в пятидесятиградусные сибирские морозы «мосты», молниями, брошенными с неба, птицы долетали с записками в когтях падающим камнем, умирая от обледенения в полёте, поистине неведомая сила была заключена в невидимых снаружи охране тюрем «конях», грузах на веревках из хаты в хату с чаем, малявами за жизнь вовне и изнутри, стилем подобными стихам в прозе, и часто всем самым необходимым! Безусловно было одно, содержание: кто что в том мире держит, то он и содержит, это литература по определению называется ложью, обман, мираж и подлог, правдивость каждого писателя заключается в том, чтобы подружиться не с читателем, а с самим собой, а «прогоны» нет, это документы, в которых все, как надо, по большому счёту криминальная жизнь смертеподобно серьёзна, какие шутки, и чужда условностям этой самой литературы, блатная жизнь не шоколадка, а фильм ужасов, боевик, где счастливых финалов не бывает, персонажи не герои, режиссёр возмездие. Задача  литературы увести в совкой собственный параллельный мир, и поэзии, почитайте Мандельштама, потому что реальный мир автору не нравится, большой брат смотрит, настоящий литератор бунтарь, в преступном мире витать в облаках строго запрещено, несёшь персональную ответственность, которую с тебя  не снимают, оступился, можешь так же серьёзно за это поплатиться, нет вообще ничего более серьёзного, чем преступная жизнь, сравните воровской жаргон и армейский, в криминальном мире не воюют, а убивают, кровь льётся настоящая, а не бутафорская, особо ни с кем не поиграешь. Особенно в сильной ОПГ, тридцать лет, и конец.

Давайте вернёмся затронуть и этическую сторону романов, как мы говорили чем является литература по определению, ложью? Да! Обман, подлог и мираж?? Конечно!! Даже самое достоверное??? Без сомнения!!! Правдивость хорошего писателя заключается в том, чтобы подружиться с самим собой, то есть, с собственными демонами, других у нас внутри нет, каждый не святой, и служить им пером по мере сил, красиво и удачно или не очень сходя с ума в попытке имитировать реальность, для чего нужна техника, романист иллюзионист-карнавальщик, путём заклинаний материализующий из куска дерева живого слона, создающий параллельную реальность?? Именно!! Поставим вопрос иначе, неправда в литературе не это, а ее создание «из головы», сердце не будоражит, головы холодной, расчётливый выбор тем, завоёвывая первые места в букеровских списках, некоторым честнее чтобы связаться со своими демонами, перестраивающими реальность, приходится принимать наркотики, позволяющие зайти за грань, найдя то, что тебя преследует, от него отталкиваясь, оно вдохновляет, пишется мощнее, лучше всего, чтобы они были не нужны, как Дэвиду Линчу или Стивену Кингу, все, что надо, у них не только было, приходилось сдерживать, писатели, которые от себя бегут, миру не нужны, плохих демонов в литературе не бывает, есть плохая подача и стилистика, недостаточное владение формой, неумение правильно выстроить слова на бумаге, форма придаёт литературе правдивость и энергию, дьявол ведь она? Дьявол! Испепеляющее все мертвенно-белые лучи, то же и в поэзии, поэт только вполовину ответственен за то, что он говорит, ритм и рифма, остальное Вельзевул, под покровительством которого он единственно и может высказать то, чего иначе никогда не смог бы нам сообщить, это-то и приятно, собственный Мефистофель, разумеется, убогие поэты, не имея хорошего размера, ограничиваются только рифмой с правилом рифмуй существительное и глагол, или другие части речи, не пропадёшь… Открытая рифма обычно у тех, кто не сидел, закрытая у «бывших», ее очень любил идеолог группы «Лесоповал».

Кто и когда нам жизни прекратит?
Когда-то кто-то снизу пикой в почки!
Хороший если в прошлом был бандит,
Ты знаешь, что контрольный  — самый точный.

— Я тебе говорю, так неправильно! — Саша «Старпёр» горячился, как в фараон в Египте перед евреями, остроносый худощавый тип с длинными соломенными волосами, разметавшимся по плечам в стиле взрыва на итальянской макаронной фабрике в творческом беспорядке, прическу подсмотрел, одет был со вкусом, рубашка военного покроя, красные брюки на ремне с фигурной пряжкой в виде старинного парусника и кованные армейские ботинки, парень принадлежал формально к «таганским», старший Ринат, фактически к рядовым боевикам, самим ищущим себе коммерсантов, двое остальных его «близких» молчаливыми наблюдателями сидели в их «девятке», на которую, оставаясь в тени, предусмотрительный Бита на втором этаже из своего угла точно что-то навёл по протоколу «гость в дом, пуля в голову».

— Перед кем неправильно, — вмешался Манерный, внутристиховая пауза подплывала кровью, — показали вам ваши косяки, устраните, деньги полУчите, транш последний. — Паузы братва держит в основном для того, чтобы накопить энергию и дать ход своему следующему движению, застыв на миг, имя которому нескончаемая вечность.

— Чего нам их теперь всех валить, что ли? — В глазах Старпёра явно читалось подозрение. 

— Сами опростались, сами за собой и подотрите, — Леший с Манерным вылезли из своей «альфа-ромео», разминая ноги, по средам у Министерства иностранных дел пробки были особенно большими, хорошо Французу два шага до офиса, им нет, один в Строгино, другой в Перово, внизу смеялся Репа, Андрей Репин из Бирюлёво, в котором внутриутробная война между севером и югом района не прекращалась, то и дело плавно переходя на уровень самой настоящей гражданской, не исключено, что, главного героя сериала мультфильмов про пацанов про Репку, бессмертного и умеющего путешествовать во времени, писали с него, там ещё, мать его, отличный музыкальный OST-трек.

— Вчера Француз прижихлял в три утра, привёл с собой проститутку, говорит, познакомьтесь, моя новая жена! — От взрыва дружного хохота Леший болезненно поморщился, такие ходы Лёня исполнял то и дело. — Говорит, ей шестьдесят, посмотрите, как она сохранилась! Конфетка… Руки-ноги тонкие… Она такая, сейчас многие мужчины предпочитают женщин старше себя, мы его, как его, вспомнили с Таней вашего Студента, мы ему, давай тебе утюг на живот поставим, как горячим станет, начнёт просить спасения, он смеётся. — Поставили? — Паяльник в одно место! Лежит, терпит, Леня говорит, кончайте, засмеялась так, что он чуть не упал! — Кто, Француз? — Утюг! Ноги как спички, вобла с морщинами, вся в чёрном, что он в ней нашёл, идёт по коридору, качается как морячка, бабка старая.

— Сами вы утюги, — обиделся за друга вошедший Леший, — может, проституткой стала в пятьдесят, до этого была научный сотрудник в каком-нибудь НИИ, решив сделать  вою жизнь разнообразной, было бы желание, нате вот Талькова, поставьте «Страны, вернувшейся с войны», я ещё изюм принёс с Каланчевского рынка, по дороге заезжал, говорят, приходил какой-то ореховский, погоняло Чебурек…

— Пельмень!

— Пельмень, о чём-то хотел с нами пообщаться, — Леший медленно вздохнул и так же медленно выдохнул.

— Все они пельмени, — горой в комнату на ногах-колоннах закатился Батя, йоги в Индии бы поколесили с собой, если бы он стал учиться у них садиться в позу «лотоса»,  — хезать их всех с перцем! Где Кожаный? — Он имел в виду мотокурьера бригады по прозванию Безумный, одетого всегда в кожу. Судьба всех, находящихся в гостиной, была большим сюжетом, которому они были рады служить всей душой, фабуле от А до Z, только нечем, в основном денег у арбатских бродяг не было, а умения и сил пожалуйста, вечно выходили на полчаса вперёд своей смерти, ухитряясь выжить, время в центре Москвы вино, льющееся мимо чьих-то губ, смог, глоток сделал, это хорошо показал в своём творчестве Булат Окуджава, к его любимому сыночку однажды нагрянул такой рекет, если бы не папино влияние, закопали, имел частное фотоателье, которое потом все равно сожгли, кто, так и осталось вечной тайной, потом он куда-то уехал.

— Скоро будет, — засияла секретарша, — давайте я вам нацелую лицо, у вас вид какой-то кислый! Или везде, как хотите! — Коридор снова грохнул от хохота, раздвинул уголки красивых губ и всегда сдержанный от многих лет в карцерах Манерный.

— Не надо, — засмущался Батя, проворно ретировавшись в свой крутой кабинет, про ремонт которого говорили, что он, как Березовский, потратил на него 1 000 000$, безбашенный в уличных боях и качелях смолоду, слабого пола откровенно побаивался, будучи дома совсем безвольными, что и где купить, а потом вкусно приготовить, как его одеть, решала законная супруга, говорившая по-французски и по-немецки, однажды раскритиковала французский Лёни, вы бы хоть учились на своих курсах, раз уж заплатили, сидите все время с молодыми аспирантками педагогического, коньяк пьёте, кушаете торты, тоже мне Николя Ретиф де ля Бретонн (французский прозаик — А.), на что Француз после нескольких минут благородного молчания выдал ей:

— Аспирантка аспирантка и в постели! — Жена Бати парировала:

— Вот о чем и речь! 

— Хорошо, что не сказал аспирант, — поправил ее Батя.

— Туда своих не пускают, в какой ты войдёшь блаткомитет, — доносилось из столовой, Бита «причёсывал» кого-то , — к какому ВорУ? Студент?… Ему повезло, имитировать такое — невозможно! К Дед Хасану??… Ты знаешь, там какая очередь из стремяг???… Из рецидивистов… У меня уши вянут пургу трендеть, прекрати! — Народ обернулся, Манерный одобрительно поднял вверх большой палец, «я в Тбилиси воровал немало».

… — Да, наверное, опять куда-то забурился, пишет свои стихи! «Лучше давайте без всяких ксив, жил на Арбате смотрящим Псих», ему надо стихи писать, а не с нами тусоваться, — ответил Леший.

— Подожди, а как он вообще стал поэтом?

— Ну кому-то надо! Как маньяками становятся? — Андрей бросил косой взгляд на одного из присутствующих в гостиной. — Сначала ими восхищаются, о них читают, собирают вырезки из газет, потом раз, мимо женщина прошла, за горло и в подворотню, ты ж давно на Арбате, епты, задушенных «дырок», что ль, не видел? Потихоньку давят. Постепенно и стал, учил теорию, а там сложно, ритм, размер, интонация определённо. Где, где, а в стихах в основном все только по «понятиям».

— Каждый день!

— И писать нужно каждый день, ни дня без строчки, — бывший офицер спецназа закончил важный разговор, вошёл, показал движение как будто из окна офиса мочит на улице прохожих из крупнокалиберного, видимо, Старпер уехал. —  А ещё, — он кокетливо подмигнул Манерному, став похож на Лешу Солдата, и пошёл к выходу, скоро выезд, Батин «роллс» должен быть готовым, обернувшись, — существует такая вещь, как писательский затык! — Спасибо, просветил.

— Это что?

— Когда между тобой и твоим произведением невидимая прозрачная стена, не можешь проникнуть, ее надо сжечь из огнемета, — Бита ткнул себе большим пальцем в грудь, напоминающую небольшую бочку, каждый в бригаде чем-то выделялся. Он приставил ее центру крепкие ладони и показал выброс пламени вокруг, словно обосцал всех красно-синим пламенем. 

— У душманов научился, — пояснил Манерный, — убийца радости!

— А убийцы есть в раю, — сказал Француз. — Я читал «Евангелие»!

— Конечно! Например исполнители внесудебных приговоров, приводящие решения Людей в действие, тут с ними по правую руку, а на небе в рае, — подхватил фразу Леший.

— И на крытой всегда с ВорАми,  — Манерный был рад его словам. — Где я был, а ты пока не был, попадёшь, узнаешь.

— А я тюрьмы не боюсь, — ответил он. — Чего ее бояться? Я там сам буду с Людьми! — Спросив об увлечении Студента поэзией где-то пацаны были правы, пришедшего в криминальное Движение чужака либо обрифмовывают, как заимствованное в язык странное иностранное слово, одомашнивают, либо спускают с лестницы, нагоняют, отшивают, давай, до свиданья, «макароническую» поэтику блатной мир не приемлет, название придумали итальянцы, в мафии которых полностью своим стать не возможно было вообще, только по рождению, церемония посвящения для других национальностей закрыта, если кто пробрался, за это убивают, как не так давно на Сицилии двух канадцев, а не надо со своим уставом в чужой монастырь, особенно францисканский, на Мальте до сих пор в год исчезают один-два туриста, решившие вблизи посмотреть плащаницу Христа, это наказуемо, молодым и джорданобруным, которые читают это сейчас, наверное, не понятно, люди постарше согласятся, на самом деле аппенинский сапог левым не был никогда, разочаровавшись в гуманизме, всегда был правым-консервативным, «коворкинг в ретрите» в стиле Веры Полозковой в Палермо не проходит, их товарищ, косвенно указав на одного присутствующего в гостиной Бати маньяка, объяснил им природу великого хобби талантливого Студента, работе не мешает, кроме того, братву привлекал ореол таинственности, окружавший нашего блатного поэта, который как-то сказал им:

— Существовал ли сам Глеб Марев поэт, придумавший, по-видимому, понятие «Серебряный век»? — Вопрос, на который ответа у современных учёных литературоведов нет. Ну и выжимал Студент широким хватом лёжа 130 кг, вишнёво поражая всех любителей чемпионских тортов в каталках того времени при собственной массе в 71 кг, нормально! Плюс не самый большой, но смотрящий за микрорайоном, тоже важно, какой-никакой, а всё-таки «портфель».

— Пусть пишет, — резюмировали законные бродяги, — Франсуа Вийон тоже был поэт! — Западных маргиналов в Движении горячо любили, зарезать кого-то на площади Пляс Пигаль при всех, это не издаться, самое последнее, народ на Арбате был самый разношёрстный, золотых пуговиц на мундире полковника Давыдова не наблюдалось, сверху было пару золотых, те же Цыган и смотрящий Псих, который навалил кучу, присев, сняв штаны при милицейском патруле у ослепительных витрин специализированного бутика «Хуго Босс» на выезде на Калининский, шокировав тем самым, дальше разные, красные рубиновые от крови «афганские», огромные серебряные спортивные, мелкие хулиганские черно-синие, чеченские изумрудные зеленые, даже одна женская бриллиантовая Таня, так произошло, с самого начала криминального эпоса в Москве там была индейская махновщина, анархия и эклектика, какой не сыщешь даже в Питере, что поделать! Третий Рим, четвёртому не бывать, все утешены, потом он выдохся, наступило время всеобщей ликвидации.

Профессиональная преступность иерархична, в ней существуют самые разные представления об иерархиях, о том, какие авторитеты наиболее важны для русского криминала, а какие периферийны, каждый профессиональный преступник соотносит себя с той или иной, вслед за ними определенные взгляды на главное и второстепенное усваивают и аматеры-любители с многочисленных Улиц, страстные поклонники профессиональной преступной поэзии «стремящиеся», на языке спорта второй взрослый разряд, нет ни правых, ни левых, вижу цель, не вижу препятствий, забрать, что надо любой ценой, четкого понимания, увидят ли они в живом состоянии то, к чему стремились, почти ни у кого из них не было: «ещё побыть и поиграть с Людьми».
Вечерние этапы всегда подозрительные, первоходов на них нет, пригоняют проштрафившихся, причём, и там, и там, отрицал, выносящих мозги любым администрациям, и серьёзно оступившихся, проигравшим в карты или осмелившихся перечить самим ВорАм вместо того, чтобы помогать расширять по возможности аорту их черного могуществ вершить чохом судьбы сотен людей от одного лишь слова, сказанного устно или написанного в виде резолюции в левом верхнем уголке какого-нибудь левого прогона, звукопасы с красными повязками, встречавшие автозаки, знаками приказывали им только молчать. Надо сказать, в суровых условиях перманентного полного заточения звучат они, как вечная анафора в аккордах на фоно так же вечно пьяного, но не менее талантливого из-за этого бессметного клавишника легендарной группы «Лед Зеппелина» Джон Пол Джонса, вы хотите паттерн и гештальт, я выдам вам пульс, повторить его звукоизвлечение пока не было под силу никому, сначала бас-гитара ведёт рояль, как в любом приличном джазе, тун-ду-ду, потом умолкает, цезура, начинается такое, пощады никому, истинно «No quarter», наступило молчание. Трамплин для прыжка в новую тему полное молчание, дальше в связи с репликой Лешего про исполнителей, вспомнили Цыгана. Профессиональная преступность иерархична, в ней существуют самые разные представления об иерархиях, о том, какие авторитеты наиболее важны для русского криминала, а какие периферийны, каждый профессиональный преступник соотносит себя с той или иной, вслед за ними определенные взгляды на главное и второстепенное усваивают и аматеры-любители с многочисленных Улиц, страстные поклонники профессиональной преступной поэзии «стремящиеся», на языке спорта второй взрослый разряд, нет ни правых, ни левых, вижу цель, не вижу препятствий, забрать, что надо любой ценой, четкого понимания, увидят ли они в живом состоянии то, к чему стремились, почти ни у кого из них не было: «ещё побыть и поиграть с Людьми». Вечерние этапы всегда подозрительные, первоходов на них нет, пригоняют проштрафившихся, причём, и там, и там, отрицал, выносящих мозги любым администрациям, и серьёзно оступившихся, проигравшим в карты или осмелившихся перечить самим ВорАм вместо того, чтобы помогать расширять по возможности аорту их черного могуществ вершить чохом судьбы сотен людей от одного лишь слова, сказанного устно или написанного в виде резолюции в левом верхнем уголке какого-нибудь левого прогона, звукопасы с красными повязками, встречавшие автозаки, знаками приказывали им только молчать. Надо сказать, в суровых условиях перманентного полного заточения звучат они, как вечная анафора в аккордах на фоно так же вечно пьяного, но не менее талантливого из-за этого бессметного клавишника легендарной группы «Лед Зеппелина» Джон Пол Джонса, вы хотите паттерн и гештальт, я выдам вам пульс, повторить его звукоизвлечение пока не было под силу никому, сначала бас-гитара ведёт рояль, как в любом приличном джазе, тун-ду-ду, потом умолкает, цезура, начинается такое, пощады никому, истинно «No quarter». Цыган любил и умел решать чужие — без всяких этих «засунь ему палец в задний проход» — судьбы, это у него получалось органично и соприродно, вспомнили, как Студент рассказывал, привели одного, тот ему пощади не убивай, разговор был не у могилы, в офисе, пришла команда, специально обученные люди увозить, говорит:

— Все, все, перестань, хватит! Хватит, ты уже.... — А ему лет 40 было, покойному, гидра многоголовая. — Ты уже все своё сделал, прожил, сына родил, сере у тебя все есть, нет, не надо, жить тебе больше нельзя. Ты в целом опять всех наебал, жизненный путь в целом завершил, так что, а что теперь, собственно. Это ты этого не видишь, а я тебе говорю! В принципе все уже тобой завершено, накоплено, так казать, тобой все самое нелицеприятное. Садись спокойно в машину, давай шею, руки! Потерпишь минут пять, кстати, хорошая смерть, мучать тебя никто не будет, о семье позаботимся! — Все, человека больше никто не видел,  разом отсекал, принося благо общему Движению. Иногда был добр, женщину одну помиловал, в машине попросила, отпустите меня домой, у меня сын (назвала) один дома, проснётся, плакать начнёт, меня искать! — Маленький, Цыган знал ребёнка, отпустил, сказал только, уезжай с Люберец, некоторая уступка с воровской стороны, больше не  сказал и не спрашивали, видимо, и не знает, а если узнает, будет уже слишком. Выйдя на променад из нью-йоркского уголовного изолятора МДЦ, итальянец сразу обратно не собирался, сначала надо послать парней в Маями поговорить с этой самой Мери, так ли все? Потом она будет — платить.

Конец девятой главы