чьи это похороны?

Они возникли из солнечной пыли одного двора, два тела, отлитые из единой души. Их история не была линейной; она была шаром, сплетенным из корней деревьев для лазанья, криков в подъездах, тишины первых серьезных мыслей, высказанных вслух друг другу в предрассветные часы.

Они росли не рядом, а друг в друге. Годы нанизывались на их общую ось, как кольца на стволе. Одни — светлые и широкие, времена бездумного роста. Другие — узкие, темные, сжатые морозами испытаний, которые они переживали, не отпуская руки.

Но жизнь — это движение вперед, которое неизбежно становится движением друг от друга. Пути раздваивались, ландшафты менялись. Они были двумя реками, что начались с одного ледника, но текли в разных направлениях, чтобы напоить разные земли. Иногда их русла сближались, и воды смешивались на время, вспоминая общее начало. В иные годы между ними лежали пустыни молчания. Но связь не прерывалась. Она была подземным водоносным пластом, невидимым, но питающим корни обоих.

И тогда пришло время первых похорон. Не того, что в черных костюмах и с гробами, а тихого, внутреннего. Один хоронил в другом мальчика с велосипедом, беззаботную тень, которая смеялась громче. Он смотрел на взрослые глаза друга, видел в них морщины усталости и прожитые годы, и молча опускал в могилу памяти тот прежний, навсегда ушедший образ. Это был акт милосердия — отпустить того, кого больше нет, чтобы принять того, кто есть.

Вторые похороны были зеркальными. Другой хоронил в нем юношеский максимализм, бесшабашную мечту, которую когда-то лелеяли вместе. Он хоронил ту версию друга, которая, как им казалось, изменит мир, и принимал ту, что просто живет в нем, мудрую и уставшую.

Они хоронили друг в друге детство, затем юность, потом наивность средних лет. Каждая встреча стала ритуалом прощания с тем, что осталось в прошлом, и благословением того, что пришло ему на смену. Они были друг для друга и могильщиками, и живыми памятниками.

В конце концов, от оригинала осталась лишь самая суть, очищенная от наслоений лет, как гладкий камень на морском берегу. И когда придет время официальных похорон, один будет стоять у края ямы, провожая не просто друга. Он будет хоронить часть самого себя, свою собственную историю, высеченную на втором имени. И это будет самый тихий, самый понятный и самый безнадежный акт их долгого ритуала прощания. Ибо хоронить друга — это и значит хоронить себя.