***
Шапки были одинаковые у всех, во всяком случае, по фасону в 90 процентах. Присутствовали редкие отличия в цвете и внутренней части незамысловатого изделия.
Шапки мне шила моя Мама, редчайшая в своём роде рукодельница, поэтому внутрянка была эксклюзивная, стёганая и цветная, да и мех всегда натуральный, чаще цигейка, и однажды даже кролик. Кролика было реально жаль, и поэтому этот вариант головного убора я откровенно недолюбливала. В итоге по весне после фееричного просмотра индийского кино он был утерян, точнее забыт на лавке за пяток автобусных остановок от дома при обстоятельствах, когда припекало неожиданно активное солнце, и в шапке становилось невыносимо. Макушка чесалась, завязки давили, а желание ослушаться читалось как волеизъявление индивидуума ростом метр двадцать (и то в той же шапке). Правда при осознании безвозвратной утери сердце билось неравномерно, и возникала мысль о запрете «гулять» (о, отдельная тема) и тем более ближайших походов в кинотеатр.
Итак, о фасончике. Это был не иначе как шлем с «окном». Правда иногда технологическое отверстие было столь большим, что у некоторых детей из шапки торчал лоб, рискующий несмотря на чёлки, замерзнуть и обветриться на морозе. По сему под шапку мамы одевали ещё одну шапчонку или того круче платочек. Батистовый доставлял особенное удовольствие. В случае подшапки ребетня, груженая санками, намотавшись вверх/вниз по горке, испытывала навязчивый зуд в области черепа. Паровой эффект самых нетерпеливых выводил из себя, и они сдирали ненавистный атрибут, быстро почесывали мокрую башку и со скоростью звука водружали конструкцию назад. В последствии никто не заболевал, не кашлял, не откидывал сопли. И вообще об этих манипуляциях никто из взрослых не догадывался. И только самые бдительные Бабушки знали сей секрет. А мамам было некогда, дети, как говорится, «заворачивались сами». Платочек же мягко ласкал черепушку и впитывал излишнюю влагу.
Но самое удивительное в таких моделях был фиксаж, который надёжно удерживал шапку на голове, раз, и позволял без проволочек ее скинуть, два. Но ещё было «три» и «четыре», последнее из которых было унизительным и нивелировало всё предыдущее.
Этот фиксаж был не родной. Тесемки для завязывания покупной шапки нещадно срезались, и на их место пришивалась обычная советская резинка по рубь двадцать за метр. У меня же фиксаж всегда был родным по рождению. Не дёшево, но практично. Длину резинки чётко выверяли, учитывалась не только протяженность линии от точки под подбородком головы в шлеме до той же точки того же подбородка, но и уровень эластичности резинки. Везло, если она по цвету максимально подходила к шлему. Этот ткано-резиновый удав пришивался к концам ушек шапки, объединяя их навечно ради благой цели. Резинка натягивалась вниз, перекручивалась крест накрест и ложилась петлей по траектории ранее произведенного замера. Все, шапка намертво сидела на голове. «Все гениальное просто». Если резинку сильно растянуть и неконтролируемо отпустить, она хлопала по шапке, от чего внутренняя сторона меха резонировала как барабан, и глухой препротивный звук проникал в уши. Звук от мездры натуральной овчины был ярче, чем от мехоподобия.
Были ребетенки, которые надевая шапку, специально шлепали резинкой. Замечено, такие с удовольствием оную посасывали, если вдруг она оказывалась не при деле, - для них это был третий плюс. У меня такого плюса не случалось и сразу шло четыре, с большим минусом, так как мне это хлопание не нравилось и я старалась, натужно улыбаясь и выпячивая челюсть, быстро, но аккуратно закончить процесс.
Но был противный момент. Я была мала ростом, и эта шапка с резинкой постоянно оказывалась в поле зрения моего брата и, видимо, его очень привлекала. Надеюсь, он просто не мог устоять перед искушением, чтобы не потянуть резинку, а не досадить младшей сестре. Но как только я, брат и шапка оказывались рядом, возникал он - глухой препротивный звук. Легкая пытка непреднамеренным унижением.
Своим детям я такие шапки не покупала, и спасибо, не с(шила).
К слову, мой племянник в возрасте двух-трёх лет считал слово «шапка» оскорбительным, и однажды выдал апарт, обидевшись на дедов: «Шапки!».
Весь смысл сказанного и боль малолетнего философа была в интонации, когда акцент был сделан на «ша». Но что стояло за этим, нам до сих пор неведомо.
Свидетельство о публикации №125092106948