Мексиканские страсти. Эссе к стихам

«Мексиканские страсти»

Моё воспоминание, поэма* об отце. Этот вариант не окончательный, буду переписывать — удалять излишнее словоблудие.

В детстве границы воображаемого и реального миров размыты. Мама виделась мне сестрой известной певицы, отец — другом знаменитого ракетного конструктора. Столица нашей родины находилась где-то за поворотом реки, хотя до неё было более тысячи километров. А гитарное искусство отца вообще уносило меня за тридевять земель. В эти минуты мне рисовалась «дополненная реальность», полная трогательных, неведомо светлых чувств, которые я буду искать потом всю жизнь.

Нежданным образом я найду их отголоски в картинах художников-импрессионистов. Тех дерзких бунтарей, что бросили вызов устоявшемуся искусству XIX века. Первооткрывателей, которые, несмотря на непонимание современников, подарили миру новое видение красоты. Чьи работы, как и отцовское искусство, учили меня видеть свет в обыденном. Их творчество словно оживило детские иссохшие акварели и вернуло мне чувство той хрупкой влюблённости в удивительно слаженную симфонию красок открытого мира.

Я попробую отобразить для вас свои мимолётные, неуловимые впечатления от подлинно блистательной игры моего отца. Этот рассказ, раскрывает одну из граней моих стихов «Отцовское поле». Это попытка понять, собрать и увековечить его образ из осколков собственной памяти.

«Мексиканские страсти» — это выражение напоминает о мелодии популярной мексиканской песни «Челита» (Cielito Lindo). Русский, адаптированный вариант которой исполняла великолепная Клавдия Ивановна Шульженко, прошедшая всю Великую Отечественную в составе фронтовых концертных бригад. Любимая певица наших родителей. Возможно, фрагмент текста той песни (припев), приведённый мною ниже, освежит вашу память. Отец же мой, Борис Иванович, виртуозно, в стиле огненного испанского фламенко играл эту композицию на русской классической семиструнной гитаре. Он был прирождённый артист и вкладывал в исполнение весь свой темперамент, всю кипучую мощь. На удивление нам, делая это исполненным сдержанного достоинства.

Как и всякие дети, мы воспринимали наличие таланта как нечто само собой разумеющееся. Когда в наш дом приходили друзья отца, случались и небольшие концерты. Но стоило ему взяться за гитару, как всё замирало в предвкушении волшебства. Собирались спонтанно — зимой в зале под ёлкой, либо на уютной кухне за мамиными пирогами, недалеко от тёплой печи. А летом, в жаркие вечера, у роскошного цветника в саду или под плакучими тенистыми ивами на широком деревянном топчане (диване). Бывало так, что и наши школьные товарищи, мальчишки и девчонки самых разных возрастов, бросали игру с нами и слушали завороженно, открыв рты, стремясь уловить звуки ожившей сказки. Выступал отец и в различных клубах, на праздничных концертах, с различным репертуаром. Но, друзья мои, подлинным шедевром в моих глазах было его исполнение «Челиты».

Ай, ай, я-яй!
Что за девчонка!
На всё тотчас же
Сыщет ответ,
Всегда смеётся звонко!

Чтобы найти нечто похожее на его стиль, я «перелопатил» в интернете более ста пятидесяти вариантов гитарного исполнения «Cielito Lindo». Но его игру мне напомнила разве что гитара великого испанца Пако де Лусия, да виртуоза Тони Бальярдо из Gipsy Kings. Папа творил неведомую для нас историю любви и страсти. Любви к подчас ненастной, но чертовски прекрасной жизни. Звучала душа ожившей гитары и пели её струны. Раскатисто, щемящими сердце оттенками молило о чуде её отзывчивое тело. Отец, завершая музыкальные фразы, серией полных экспрессии аккордов проходил по всему гитарному строю, расставляя все точки над «и» в своей «партитуре». А в нужный момент с шиком переворачивал гитару, придерживая за гриф, и выдавал «чечётку» руками по нижней деке. Она отвечала ему томно и гулко. Затем, ловко скользнув рукой по корпусу, он возвращал свою подружку на место. Вновь нежно обнимая изгибы её блестящего лакированного тела. Словно это она, и только она в те мгновения становилась его вечной душой...
 
Быстрые пальцы, словно языки пламени, магически скользили по струнам. И вот уже представлялось мне, как лёгкий, стремительный образ оживал под рукой мастера. Вы бы только видели это волшебство! Будто сама юная Челита вбегала в наш маленький зал, подхваченная ритмом его инструмента. И пьянела моя голова от ещё неведомого ей аромата чёрной мексиканской ванили. А сердце колотилось в висках, силясь попасть в такт каблучкам алых туфелек танцовщицы. И видел я, как с достоинством лавирует она по крашенным в терракотовый цвет половицам. Как ловко папины пальцы плетут невидимое кружево жизни. Волнительное дыхание жизни по его воле наполняет её грудь, но она лишь смеётся ему в ответ. Оставляя в памяти летящие складки платья, переплетения рук, каждый взмах чёрных ресниц, звон браслетов и чёрт знает что ещё из своих богатств, пролетающих вихрем стремительной грации ног. Она зовёт, она манит меня куда-то в далёкую волшебную страну. С каждым аккордом, поворотом головы, завораживая шелестом невесомого шёлка. Зовёт туда, где непременно ждёт счастье любви. Любви, беспокойной и жаркой, непредсказуемой в своих поворотах, пьянящей и до отчаяния прекрасной. До сих пор заставляя во мне трепетать то сокрытое от посторонних глаз детское, удивлённое сердце...

Его гитара отжигала мелодию радости, парадоксально — до отчаяния, на пределе. Она говорила о страсти, а танец Челиты — о свободе. И на моих глазах писалась история, полная жизни. За внешней выдержанностью — сила природной стихии. Но горделивая отцовская посадка и невозмутимая отрешённость старались не выдать себя, не дать ни малейшего повода для сомнений. Таковы были неписанные правила этой игры. Молчание было красноречивее слов. В то время как крепкие руки по-прежнему «рвали» струны на испанский манер, в зеркале глаз твоих виделась мне та глубина и мощь, что открывала в тебе музыка. И это действо превращало тебя в gran artista*, полного энергии. В человека, которого я недостаточно знал, по сути, силясь только понять. Как самую желанную ты удерживал в руках ту стихию, слившись с семистрункой в единый живой монумент*. Так и оставшись вместе со своей любимицей творить эту вечную мелодию в моей голове.

Иногда властитель души моей искренне, с юношеским задором пел под свой аккомпанемент. Как всегда во время творческих посиделок отпуская тёплые, искромётные шутки. Он шутил так же вольно и щедро, как и дышал. И тогда, в те давно уж исчезнувшие мгновения, глаза у него светились. Словно какие-то озорные звёздочки ухахатывались в них. Забористого темперамента у отца хватило бы за любого испанца. Говорят, что однажды, когда Борис Иванович был совсем ещё  молод, то в споре-ссоре с какой-то упёртой дамочкой он не устоял и разбил свою старую гитару о печку. Её струны всхлипнули в последний раз, она раскололась и тут же, не успев опомниться, очутилась в жаркой топке... Жизнь — вечная драма! Ну что же, это был более чем живой человек — со всеми своими неподдельными страстями. Такие люди, как любовь с первого взгляда, запоминаются раз и навсегда. И я думаю, что именно он, его неподдельное отношение к музыке, к её способности заглядывать за горизонты сознания, повлияло на моё трепетное отношение к ней. Как к благословенному чуду, данному нам свыше.


~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

*Gran artista* — (исп.) большой артист;

*Живой монумент* — эта идея связана с уравнением Эйнштейна E = mc2, которое утверждает, что энергия и материя (масса) эквивалентны. В то время как в классической физике превратить энергию в вещество невозможно, в квантовой физике, напротив, энергия способна совершенно «волшебным образом» превращаться в материю при соблюдении определённых условий.

*Мною предложено название поджанру подобной поэтической прозы мемуарного характера: «Поэма памяти» (14.10.2025).


© Юрий Чухрай, 2025 г.

Иллюстрация: © Юрий Чухрай, 2025 г.