Мексиканские страсти. Эссе к стихам

«Мексиканские страсти»

Моё воспоминание, поэма* об отце...

В детстве границы воображаемого и реального миров размыты. Мама виделась мне сестрой известной певицы, отец — другом знаменитого ракетного конструктора. Столица нашей родины находилась где-то за поворотом реки, хотя до неё было более тысячи километров. А гитарное искусство отца вообще уносило меня за тридевять земель. В эти минуты мне рисовалась «дополненная реальность», полная трогательных, неведомо светлых чувств, которые я буду искать потом всю жизнь.

Нежданным образом я найду их отголоски в картинах художников-импрессионистов. Тех дерзких бунтарей, что бросили вызов устоявшемуся искусству XIX века. Первооткрывателей, которые, несмотря на непонимание современников, подарили миру новое видение красоты. Чьи работы, как и отцовское искусство, учили меня видеть свет в обыденном. Их творчество словно оживило детские иссохшие акварели и вернуло мне чувство той хрупкой влюблённости в удивительно слаженную симфонию красок открытого мира.

Я попробую отобразить для вас свои мимолётные, неуловимые впечатления от подлинно блистательной игры моего отца. Этот рассказ, раскрывает одну из граней моих стихов «Отцовское поле». Это попытка понять, собрать и увековечить его образ из осколков собственной памяти.

«Мексиканские страсти» — это выражение напоминает о мелодии популярной мексиканской песни «Челита» (Cielito Lindo). Русский, адаптированный вариант которой шикарно исполняла Клавдия Ивановна Шульженко, любимая певица наших родителей. Прошедшая всю Великую Отечественную в составе фронтовых концертных бригад. Возможно, фрагмент текста той песни (припев), приведённый мною ниже, напомнит вам и о ней. Отец же мой, Борис Иванович, виртуозно, в стиле огненного испанского фламенко играл эту композицию на русской классической семиструнной гитаре. Он был прирождённый артист и вкладывал в исполнение весь свой темперамент, всю сдержанную, полную достоинства, кипучую мощь.

Как и всякие дети, мы воспринимали его талант как нечто само собой разумеющееся. Но стоило отцу взяться за гитару, и всё замирало в восхищении. Иногда, когда в наш дом приходили друзья отца, случались и небольшие концерты. Собирались спонтанно — зимой в зале под ёлкой, либо на уютной кухне за мамиными пирогами, недалеко от тёплой печи. А летом, в жаркие вечера, у роскошного цветника в саду или под плакучими тенистыми ивами на широком деревянном топчане (диване). Бывало, что и наши школьные друзья, мальчишки и девчонки самых разных возрастов присутствовали при этом. Выступал отец и в различных клубах, на праздничных концертах. Но, друзья мои, подлинным его шедевром в моих глазах было исполнение «Челиты».

Ай, ай, я-яй!
Что за девчонка!
На всё тотчас же
Сыщет ответ,
Всегда смеётся звонко!

Вы бы только видели, это волшебство! Чтобы найти нечто похожее на его стиль, я «перелопатил» в интернете более ста пятидесяти вариантов гитарного исполнения «Cielito Lindo». Но его игру мне напомнила разве что гитара великого испанца Пако де Лусия, да виртуоза Тони Бальярдо из Gipsy Kings. Папа творил неведомую для нас историю любви и страсти. Любви к подчас ненастной, но чертовски прекрасной жизни. Звучала душа ожившей гитары и пели её струны. Раскатисто, щемящими сердце оттенками молило о чуде её отзывчивое тело. Отец, завершая музыкальные фразы, серией полных экспрессии аккордов проходил по всему гитарному строю, расставляя все точки над «и» в своей «партитуре». А в нужный момент с шиком переворачивал гитару, придерживая за гриф, и выдавал «чечётку» руками по нижней деке. Она отвечала ему томно и гулко. Затем, ловко скользнув рукой по корпусу, он возвращал свою подружку на место. Вновь нежно обнимая изгибы её блестящего лакированного тела. Словно это она, и только она в те мгновения становилась его вечной душой...

Быстрые пальцы, словно языки пламени, магически скользили по струнам. И вот уже представлялось мне, как лёгкий, стремительный образ оживал под рукой мастера. Будто сама юная Челита вбегала в наш маленький зал, подхваченная ритмом его инструмента. И пьянела моя голова от ещё неведомого ей аромата чёрной мексиканской ванили. А сердце колотилось в висках, силясь попасть в такт каблучкам алых туфелек танцовщицы. И видел я, как с достоинством лавирует она по крашенным в терракотовый цвет половицам. А цепкие папины пальцы плетут невидимое кружево жизни. По его воле с волнением вздымается её грудь, но она, оживая, лишь смеётся ему в ответ. Оставляя в памяти каждый взмах чёрных ресниц, переплетения рук, летящие складки платья, звон браслетов и чёрт знает что ещё из своих богатств, да полёт своих стремительных ножек. Она зовёт и манит меня в далёкую волшебную страну с каждым аккордом, поворотом головы, завораживающим шелестом невесомого шёлка. Зовёт туда, где непременно ждёт счастье любви. До сих пор заставляя во мне трепетать удивлённое сердце...

Его гитара отжигала мелодию радости, парадоксально — до отчаяния, на пределе. Она говорила о страсти, а танец Челиты — о свободе. И на моих глазах писалась история, полная жизни. За внешней выдержанностью — сила природной стихии. Но горделивая отцовская посадка и невозмутимая отрешённость старались не выдать себя, не дать ни малейшего повода для сомнений. Таковы были неписанные правила этой игры. Молчание было красноречивее слов. В то время как крепкие руки по-прежнему «рвали» струны на испанский манер, в зеркале глаз твоих виделась мне та глубина и мощь, что открывала в тебе музыка. И это действо превращало тебя в gran artista*, полного энергии. В человека, которого я недостаточно знал, по сути, силясь только понять. Как самую желанную ты удерживал в руках ту стихию, слившись с семистрункой в единый живой монумент*. Так и оставшись вместе со своей любимицей творить эту вечную мелодию в моей голове.

Иногда властитель души моей искренне, с юношеским задором пел под свой аккомпанемент. Как всегда во время творческих посиделок отпуская тёплые, искромётные шутки. Он шутил так же вольно и щедро, как и дышал. И тогда, в те давно уж исчезнувшие мгновения, глаза у него светились. Словно какие-то озорные звёздочки ухахатывались в них. Забористого темперамента у отца хватило бы за любого испанца. Говорят, что однажды, когда Борис Иванович был совсем ещё  молод, то в споре-ссоре с какой-то упёртой дамочкой он не устоял и разбил свою старую гитару о печку. Её струны всхлипнули в последний раз, она раскололась и тут же, не успев опомниться, очутилась в жаркой топке... Жизнь — вечная драма! Ну что же, это был более чем живой человек — со всеми своими неподдельными страстями. Такие люди, как любовь с первого взгляда, запоминаются раз и навсегда. И я думаю, что именно он, его неподдельное отношение к музыке, к её способности заглядывать за горизонты сознания, повлияло на моё трепетное отношение к ней. Как к благословенному чуду, данному нам свыше.


~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
*Мною предложено название поджанру подобной поэтической прозы мемуарного характера: «Поэма памяти» (14.10.2025).

*Gran artista* — (исп.) большой артист;

*Живой монумент* — эта идея связана с уравнением Эйнштейна E = mc2, которое утверждает, что энергия и материя (масса) эквивалентны. В то время как в классической физике превратить энергию в вещество невозможно, в квантовой физике, напротив, энергия способна совершенно «волшебным образом» превращаться в материю при соблюдении определённых условий.


© Юрий Чухрай, 2025 г.

Иллюстрация: © Юрий Чухрай, 2025 г.