Последний холст пирографа Зильбермана

В мастерской на Лиговке, в полуподвале, где всегда пахло скипидаром и горелым деревом, работал художник Зильберман. Не писал картины — выжигал их. Называл себя пирографом, от греческого ;;; — огонь.

— Кисть — это посредник, — объяснял он мне. — А огонь — это прямое касание. Огонь не изображает, он преображает. Превращает дерево в уголь, но между деревом и углём — момент истины.

На стенах висели его работы. Чёрные обугленные доски с едва различимыми образами. Лица, фигуры, пейзажи — всё на грани исчезновения.

— Гоголь в "Портрете" испугался живых глаз на холсте, — говорил Зильберман, поджигая паяльную лампу. — А надо было спросить: почему они живые? Потому что художник вложил в них не краску, а часть своего огня. Внутреннего огня, который сжигает художника изнутри.

Он поднёс пламя к новой доске:
— Знаешь историю Павленского? Поджёг дверь Лубянки. Все думают — политический жест. А я скажу тебе — это был разговор огня с огнём. Внутренний огонь художника заговорил с огнём истории. И дверь — это просто медиум, через который они общались.

Старый реставратор Гольдберг, заглянувший за клеем, покачал головой:
— Зильберман, ты с ума сошёл. Огонь только разрушает. Я всю жизнь спасаю картины от времени, а время — это медленный огонь.

— Именно! — воскликнул Зильберман. — Время — это огонь, растянутый на годы. А я сжимаю годы в секунды. Показываю финал сразу. Честнее получается.

Он выжигал портрет. Женское лицо проступало в обугленном дереве.

— Это Фрида, — сказал он. — Фрида Харрис, которая рисовала Таро Тота для Кроули. Она писала ему: "Почему у меня нет живого огня?" А у неё был! Просто она искала его в красках, а он был в ней самой.

Гольдберг присел на ящик:
— А помнишь Врубеля? Его "Демона"? Говорят, глаза Демона менялись каждый день. Врубель переписывал их, не мог остановиться. Пока сам не стал похож на своего Демона.

— Вот именно, — кивнул Зильберман. — Он понял: огонь нельзя изобразить красками. Можно только стать огнём. Врубель стал. Сгорел изнутри. А картина осталась — как пепел.

Я спросил:
— Но если художник сгорает, что остаётся?

Зильберман выключил лампу. В наступившей темноте ещё светились угольки на доске.

— А ты читал Башляра? "Огонь — это сияние Рая и пекло Преисподней". Но он не договорил главного. Огонь — это язык, на котором Рай говорит с Преисподней. И художник — переводчик.

Он включил свет. На доске проступил законченный портрет. Женщина смотрела глазами из углей.

— В Коране сказано: человек создан из глины, джинны — из огня. Но что если художник — это глина, в которой проснулась память об огне? Не джинн, не человек, а что-то между?

Гольдберг встал:
— Ладно, философы. Я пошёл спасать Айвазовского от плесени. Это понятная работа. А вы тут играйте с огнём.

Когда он ушёл, Зильберман достал странную вещь — холст, написанный обычными красками. Пейзаж. Солнечный день, река, лес.

— Это моя последняя картина красками. Двадцать лет назад написал. Знаешь, почему я перешёл на огонь?

Он поднёс к холсту зажигалку. Краски вспыхнули, но странно — не сгорали, а светились изнутри.

— Это особые краски. С добавлением фосфора и магния. Картина может гореть часами, не сгорая. Я изобрёл это случайно. Хотел создать краски, которые светятся в темноте. А создал краски, которые горят, не умирая.

Холст пылал. В пламени пейзаж менялся — река текла, деревья качались, солнце пульсировало.

— Видишь? Огонь не разрушает. Он оживляет. Но нужны правильные краски. И правильный огонь. Внутренний огонь художника должен резонировать с огнём в красках.

Он погасил холст. Картина была цела, только чуть темнее стала.

— С каждым горением она меняется. Становится глубже. Как душа, прошедшая через очищение. Через пятьдесят горений от пейзажа останется чистая тьма. Но это будет живая тьма. Помнящая свет.

Зильберман завернул холст в асбестовую ткань:
— Когда я умру, пусть эту картину положат со мной. И подожгут. Пусть мы сгорим вместе — я и моё настоящее произведение. Медленно, красиво, превращаясь не в пепел, а в тот первичный огонь, из которого Иблис был создан.

Через месяц Зильберман умер. Инфаркт. Нашли его с паяльной лампой в руке перед недоконченной работой. На доске было выжжено одно слово: ;; — эш, огонь на иврите.

Картину с ним не сожгли. Родственники побоялись. Она висит теперь в частной коллекции. Иногда, говорят, она начинает светиться сама по себе. Особенно ночью. Будто внутренний огонь художника всё ещё ищет выход.

Или вход.

В тот мир, где огонь и есть единственная реальность.

А всё остальное — только топливо для него.