Записки о последнем симпозиуме

Старый антиквар Виктор Львович, перебирая римские монеты, вдруг заговорил:

— Знаете, что объединяет всех римских императоров-безумцев? Не жестокость, нет. А театральность. Они играли в богов настолько усердно, что забывали — боги в греческих трагедиях всегда появляются как deus ex machina. То есть когда уже всё кончено.

Он повертел в руках сестерций с профилем Нерона.

— Мой дед, царство ему небесное, рассказывал историю. В Петербурге, в девятьсот шестом году, был салон у одной графини. Собирались поэты, мистики, революционеры. Устраивали "римские вечера" — читали Петрония, пили фалернское, обсуждали Ницше. И вот однажды кто-то предложил воссоздать пир Тримальхиона. Не в деталях, упаси Боже, а так... символически.

Виктор Львович усмехнулся:

— Начали с чтения "Сатирикона". Потом кто-то принёс опиум. К полуночи половина гостей лежала в прострации, другая половина исполняла какие-то вакхические танцы. А один молодой философ — фамилию не помню — сидел в углу и делал записи. Графиня подошла к нему: "Что пишете, милый друг?" А он отвечает: "Наблюдаю энтропию удовольствия. Чем изощрённее наслаждение, тем быстрее оно превращается в свою противоположность — в тоску."

Старик достал из ящика стола пожелтевшую фотографию. На ней — группа людей в античных туниках, лица размыты временем.

— Графиня обиделась: "Вы портите атмосферу своим анализом!" А философ ответил — и дед запомнил это дословно — "Мадам, римляне погибли не от варваров. Они погибли от скуки. Когда испробованы все удовольствия, остаётся только смерть как последнее развлечение. Калигула это понял. Нерон тоже. Они не были безумцами — они были логиками, дошедшими до конца."

Виктор Львович спрятал фотографию обратно.

— Знаете, чем закончился тот вечер? Философ встал и сказал: "Господа, мы играем в декаданс, но настоящий декаданс — это не оргии и опиум. Это когда само время становится невыносимым. Когда каждая секунда — как капля свинца на обнажённые нервы. Римляне хотя бы верили в свой Рим. А во что верим мы?" И ушёл. Через год его расстреляли как террориста. Или он сам себя расстрелял, изображая террориста. Уже не разберёшь.

Старик помолчал, потом добавил:

— Марк Аврелий писал свои "Размышления" на границе империи, среди варваров. Может, потому они такие честные? Вдали от римских оргий легче думать о природе вещей. А Калигула... Калигула был слишком близко к центру. К той точке, где избыток смысла превращается в бессмыслицу.

Я спросил:
— Но ведь должен быть выход?

Виктор Львович пожал плечами:
— Сенека нашёл выход. Вскрыл вены в ванной, диктуя последние мысли ученикам. Идеальная смерть стоика. Но знаете, что меня всегда удивляло? Он учил Нерона философии. И что получилось? Ученик приказал учителю умереть. Может, это и был главный урок — что философия бессильна перед властью? Или наоборот — что власть бессильна перед философией, может только убить философа, но не философию?

Он вдруг рассмеялся:
— А тот сенатор из вашей истории... Он спасся, сославшись на de rerum natura. На природу вещей. Лукреций бы оценил иронию. Эпикурейская поэма спасает от смерти на оргии. Потому что даже Калигула понимал — есть вещи пострашнее смерти. Например, понимание природы вещей. Понимание того, что все твои оргии — просто движение атомов в пустоте. Что твоя власть — иллюзия, которую поддерживают другие иллюзии.

Виктор Львович встал, подошёл к окну:
— Калигула сделал своего коня консулом. Все смеялись — какое безумие! А может, это было самое разумное его решение? Показать, что между сенатором и конём нет разницы. Что вся система — фарс. Только конь этого не понимает. И потому честнее сенатора.

В комнату вошла кошка, потёрлась о ноги старика.

— Вот, — сказал он, — истинный философ. Спит по восемнадцать часов в сутки и не мучается вопросом о смысле жизни. Калигула бы позавидовал.