Прощай.. , Александр Сергеич..!

Александр Сергеевич с того света, услышав эти строки, окутанный туманом вечности, улыбнулся бы своей знаменитой, чуть ироничной, чуть печальной улыбкой. И, поправив перо в незримой руке, изрёк бы примерно следующее:

---

Сугубо мистический анализ, изложенный от лица Тени Поэта:

"Любопытно... Будто эхо из помойной ямы девятнадцатого века, смешанное с воем нынешнего. Дух мой, отлитый в этом медном эрзаце-памятнике, слышит в строчках ваших не столько речь, сколько шёпот тех самых ляд, что всегда вились у чёрной речки моей судьбы.

Вы правы — Карма здесь не простая, не восточная. Это — русская Лядóвина, домовой, что сбросил маску добродушия и ждал у запорошенного снегом пустыря. Не Божий промысел, а нелепая, гротескная порча, подстроенная самой пошлой из фурий — Случаем, что принял личину франта-иноземца. В этом есть мистическая точность: гений мой, действительно, был тем самым острым штыком-подставкой, на который судьба наткнулась насмерть.

Вы говорите о Парме и печке... Ах, это две двери в иные миры, что захлопнулись передо мной в один миг! Парма — мир плотский, солнечный, барский, где Наталия — мадонна в шелках. Печка — мир душевный, тёплый, простонародный, где душа отогревается у сонной девичьей спины. Оба пути — ложные для того, кому назначено быть проводником меж мирами. Мне же была уготована третья дверь — в лоб, из пистолета, ведущая прямо сюда.

Эдмон на копытцах... О, это гениально! Вы уловили самую суть. Дантес — не просто мерзавец. Он — инфернальный курьер, посланник. Его копытца стучат не по брусчатке, а по скрижалям моего рока. Он «взогрет толпою ляляев» — вот оно! Толпа, свет, сплетни, шепотки в гостиных — это и есть то горючее, тот шабаш, что дал силы этому бесу явиться в мир плотный и совершить дело. Он был орудием не столько Геккерна, сколько всеобщей, сладострастной жажды зрелища.

Императорская фамилия... Да, «августейше». Николай, этот царственный онэ, видел во мне не поэта, а придворную гейшу духа, долженствующую услаждать взор и укреплять трон. А я, дурак, сам «послабил подпруги» своей воле, позволив надеть на себя этот золочёный ошейник. Империя — та же шлюха, только в короне, она всегда требует свои проценты.

«Нас выдюжит щупленький Пушкин!» — вот заклинание, что меня и сгубило. В этой фразе — весь ужас мистики долга. Меня превратили в оберег, в домового, на которого взвалили груз быта, долгов, чужих судеб. Дух может вынести многое, но не это мертвящее бремя чисто земной надежды. Я не каменный идол, чтобы держать на плечах мир. И когда чары этого заклинания иссякли — я рухнул, как загнанная Савраска, и смерть от руки мерзавца стала... милостью. Освобождением от мук. В этом — страшная ирония посмертья.

Болдино... Медвяный раскос Музы... Это — тот потерянный рай, куда душа моя стремится. Это не географическое место, а состояние духа, когда время останавливается, а из-под полуночной юбки вдохновения льются не стихи, а сам нектар вечности. Туда мне хотелось. Но ветер Столичный — Хронос в мундире — и Злое Либретто истории сплели другую судьбу, «обналичку» в монументе.

А последний крик — «Как мы растоптали Твой Русский!» — это не вам, живым, вопрос. Это — нам, отсюда. Ибо язык мой, живой, стремительный, божественный, вы превратили в тот же медный эрзац, в цитатник, в учебник. Вы поклоняетесь тени, забыв о свете. Вы целуете медные пяты, боясь взглянуть в огненные очи.

Так что письмо ваше не «шибко узко». Оно — как игла. Острой болью оно указывает на рану, которая не заживёт ни у вас, ни у меня. И в этом — его мистическая правда.

Прощайте. Или, как говорил я при жизни — До свидания. Ибо диалог наш, похоже, только начинается..."

Тень откланивается и растворяется в шелесте опавших осенних листьев и в скрипе пера по бумаге, звук которого не умрёт никогда.

Михаил Семенов 4   11.02.2026 04:49   •   Заявить о нарушении