Картина маргарином

Картина маргарином

И сидим мы со старухой у корыта,
Грустные, как болотная тина.
Да, говорит она, все разбито,
Но какая была картина!

И дворянка я, и царица –
В Эрмитажи ходить не надо.
Сколько лести должно пролиться!
Проглотиться, не капнув, яда!

Дрянь корыто. Спина не гнется.
Ну да мы посмеялись вдоволь.
Погляди на их новое солнце
И на спины лейкой садовой.

Днем и ночью покоя нет им,
Сядет солнце – на троне месяц.
В общем, писано лучшим спредом:
В тех же позах, на том же месте.


Ужас

ложишься спать с ужасом думая про завтра
а завтра не пришло
наступило вчера

*
Непонятно почему
Мы построили тюрьму
И никто не удивился
Чтоб не выдать никому

*
Слишком много фигур умолчания
Появилось в большой болтовне
Я с глобальным согласна заранее
Расскажите про мелочи мне


Слово

Завалится вечер, беспомощен, гол,
В такие не ждет ничего.
В душе ни обрывка, ни слова ни пол,
И где там душа у него…

Ни мрака ни света, ни льда ни огня,
Пустыня на восемь сторон.
И в каждую тянутся тени меня –
И нас тут таких легион.

Распятый паук паутины своей
И солнце на кольях лучей,
Ты эхо строки достаешь из сетей,
Оно же единственный змей.

Потянешь за хвост – и прощай парадиз
Спокойного небытия.
Последний гудок над землею повис,
И месяца входит ладья.

Вот этим обычно кончается рай,
Лишь эхо виляет хвостом.
На гребне несет Горбунок-Хокусай,
Вопит человек за бортом.

Твой ангел пустыни стирает песок,
Текущий из жалостных глаз…
Ну, если стрела угадает висок,
То, стало быть, заново спас.

Волнуется море, предчувствуя пир,
Воронья у туч трескотня.
Ты, Господи, здорово выдумал мир,
На рай не потратив и дня.

И что нам светило, когда вечерок,
Скажи, начинался в глуши?
Но слово упало, раскручен моток.
Ох, ангел, перо подержи!


Не плачь

*
А у неба опять поток,
Многословный дождливый бред.
И идет за глотком глоток,
Ни на пользу и ни во вред.

И попробуй не опьянеть,
Если всё – и на одного.
Кто-то небу возьми ответь!
А оглянешься – никого.

С ним на трезвую говорить –
Беспросветная маята.
А умаешься – можно жить.
А в компании – хоть до ста.

«Вот такие мои дела», –
Говорит – переводит дух.
Это осень, не плачь, пришла.
А она тут одна на двух.

*
Замутить какой-нибудь херни,
Отдохнуть от жути добрых дел.
Будут отрицательные дни
В жанре ночи для бесхозных тел.

Если тесно стало в них душе,
Соскочила с рейса на ходу.
Это милым счастье в шалаше,
А такие в рай не попадут.

Ну плыви, по морю поплавок,
Ну лети, букашка-баттерфляй.
Будет вычитательный итог,
Как на грудь заплатку ни цепляй.

Я тебе некро'лог напишу:
Смерть тире предательство.
И под дверь на коврик положу,
Отнесешь в издательство.

Вот прозрит, вернется, отвратит,
Разольется в скорби мировой.
Ну не плачь, как доктор Айболит.
Пациент тяжелый, но живой.

*
Этот кончился, дайте другого.
А у ангелов нет лица.
И вообще ничего такого,
Даже матери и отца.

Что-то есть, но никто не знает.
И куда к вам с пустым лицом?
Сумасшедший дом принимает
Перековывать в металлолом.

И родится мечта без края
(Тут же душу отдав под стеной),
Вот бы рожа была золотая
И светилась бы под луной,

Где на каждого Чудакова
Доставало простых чудес.
То есть просто неба и крова.
То есть просто седьмых небес.


Дом

Дом построишь – будет кров.
Будет кров, очаг и пища.
Станет сборищем миров
Человечее жилище –

Молчунов и болтунов,
Логий, софий и ведений,
Драм, курьезов, катастроф
И столетних привидений.

Дом построишь – будешь жить.
Смерть придет – а ты на месте,
Только вышел покурить
С привидениями вместе.


Роза

Роза мой взгляд притянула в саду
Криком отчаянья в белом бреду:
«Все облетели, безжалостна смерть.
Срежь меня или ответь!»

Я как сомнамбула вышла с ножом.
Дрогнет не дрогнет, но долг платежом.
Белая роза была как любовь,
Даже прозрачная кровь.


Чернила


*
Опять случилось перепроизводство
Конвейер рифм загнался до рекорда
Все отравились олимпийским спортом
Как были хороши полуботинки
О как свежи когда не пахли Бродским

*
Дают за вход по демпинговым ценам
По слову, каракатице, перу.
Опять кричит кассир: «У нас отмена».
Я не хочу и даром не беру.

Я помню, как стояли за ценою,
Вас нет уже ни рядом, ни вдали.
Вокруг Дали с потекшею луною,
И лучше камень, чем такой Дали.

*
Я все больше сомневаюсь,
Был ли ты, двадцатый век?
Обезьянка заводная
Крутит сальто на траве.

Горизонт переезжает
Паровозик чух-чух-чух.
Даже партия живая,
Как свинарка и пастух.

Никому меня не жалко,
Я иду колоть дрова –
Я! В столице! Елки-палки!..
Нет, но тоже дерево.

Где айфоны? Где тефлоны?
Телеграм без лишней «м»?
Это происки масонов.
Мы бы умерли совсем.

Сказки тетушки Гусыни!
Шняга шляпы Шапокляк.
Не было, ни до, ни ныне.
Мы б не выжили никак.

*
Чтобы видеть все глупости мира,
Ни одной не забыв за бортом,
Одиноко зияет квартира
Нараспашку убитым окном.

Даже голубь, и тот понимает,
Воздержавшись, уносит помет,
Что ничем уже не напугает
И ничем уже не зае….

*
Из всех вещей, что я забыла,
Могла набраться сотня жизней.
И ни одной из них не жалко,
Хотя бывает интересно,
Куда все это пропадает,
Когда в окошко залетает
Флюид бензина и фиалки.

*
Ботинки на низком ходу,
Полета нескромного шляпа.
Я посередине иду
В пальто утепленного драпа.

Когда потеряюсь в толпе,
Примет не найдется особых.
Два знака стоят на судьбе,
И те неприличные оба.

*
Как хорошо, что я не устрица,
Меня не спросят в ресторанах.
Меня вообще не дозовутся
И не убьют обидно рано.
Ни даже теплым майским вечером.
Без всякой веры в человечество.
В защиту устриц и кальмаров.

*
В коридорах прохладно и сыро,
Инфернально неоновый свет.
Путешествии мыши по сыру,
Даже Кафки белеет скелет.

Восьминогий зверек на манжете
Стеллажами увитой стены
Помнит этик войну и эстетик –
Представляя итоги войны.

Вера в библии библиотеки,
Ты тогда умерла на крыльце
И лишила адептов опеки,
Пусть в единственно бледном лице.

Лишь улыбка сарказма и боли
Не хотела твой труп осветить.
Небожители вышли на волю
Донебо… недобо… небожить.

*
Зацветет шоколадный лес.
И кисельные берега.
Полный короб крутых чудес,
Как в беременности.
Я возьму спрошу «на фига?»
От растерянности.

*
С Олимпа стекала могучая жижа.
Богиня летала ласточек ниже.
Ближе гражданскому электорату
Снова была Эрато.
Впрочем, борьба за печатное слово
Не предполагала другого.
Не выражалось ложе Прокруста
Глаголом без действия, мата и чувства.

*
Сочти за труд, иначе не в зачет,
Не оторвав своей – не замечают,
Когда душа с разбега набирает,
Изображая высь и самолет…
Потом летит, но это же легко,
Как из коровы выжать молоко
И отпустить на волю притяженья.
Ну оторвись и выгляни в окно,
Отметив с траекторией паденья
Небесных тел посмертное рожденье
В двенадцать по-московски без одной.

*
Чашку черных чернил заварить
И чифирить, содрав с гусей
Все перо до римских костей.
Может, я неспасенный Рим
И об этом пора кричать.
Но скорей всего, замолчим,
Скоро варваров развращать.
Вот тогда, научив читать
И подсунув весь яд земли,
Скажем: «Можете побеждать,
Вы забрали все, что смогли».

*
Могила родины моей
Осталась в Беловежской пуще.
Как будто в пуще нет корней.
Как будто где-нибудь в грядущем
Секвойи станут там расти.
Под ними жить народ сейквойный.
И все могильщику простит.
И одному, и целой тройне.

*
Спрячет земля в рукава,
Отгородит от бед
Левого, правого,
Перемирив навек.
И тебя, добрый человек
С рожею славною.
Падал ты мордой в снег
Или на задницу,
Разницы больше нет.
Верую в разницу.