Арахнопав

Поведаю я вам о диковинном случае, что приключился в лето от Рождества Христова тысяча четыреста восемьдесят девятое с купцом венецианским Амброзием де Кастелло, когда вёз он через земли персидские к границам царства индийского товары: камфору аравийскую, ладан сомалийский да стекло муранское.

Сопровождал его в пути брат Теодорих из ордена францисканцев, муж учёный, знаток трудов блаженного Августина и Альберта Великого, искушённый в науках о тварях земных и небесных. С ними же странствовала девица Клементина, дочь умершего золотых дел мастера из Падуи, направлявшаяся к родичам в Ормуз.

На исходе третьей седмицы пути достигли они долины меж холмов Хорасана, где, по словам Плиния Старшего и Солина, водятся твари невиданные. И вот, когда солнце клонилось к закату, окрашивая небеса в цвет крови мученической, узрели они создание, о коем писал ещё Исидор Севильский в своих "Этимологиях", но видеть которое доселе не доводилось ни единому христианину.

То был арахнопав - так нарекли его книжники александрийские. Тело его величиной с доброго вола имело восемь ног паучьих, покрытых чёрными волосками, а из спины произрастал хвост павлиний, усеянный очами, кои мерцали, яко звёзды на тверди небесной. Голова же была помесью птичьей и паучьей - с клювом острым и челюстями ядовитыми.


Чудище сидело на раскидистой смоковнице, и паутина его, толщиной с корабельный канат, опутывала всю крону. В серебристых нитях висели коконы - иные размером с человека. Из одного торчала высохшая рука в персидском рукаве.

Амброзий потянулся к арбалету, но тварь, почуяв движение, распустила хвост. Тысяча очей засияла, и купец застыл, словно изваяние соляное. "Взор василиска!" - воскликнул монах.

И тут арахнопав спрыгнул с дерева - грациозно, но стремительно, как молния небесная. Паутина полетела к путникам, и лишь чудом успел брат Теодорих оттолкнуть Клементину с дороги.

Девица же, падая, выронила из дорожной сумы связку кореньев мандрагоры, которую везла для лекаря ормузского. И помнила она слова матери своей, искусной в травах: "Мандрагора, дочь моя, есть растение лунное, и дым её отгоняет порождения ночи."

Не мешкая, выхватила Клементина огниво и подпалила сухие корни. Дым пополз - густой, жёлтый, пахнущий могильной землёй и забвением. Арахнопав взвизгнул - не по-птичьи и не по-паучьи, а гласом, от коего кровь стыла в жилах.


Тварь заметалась, оплетая саму себя паутиной, очи на хвосте гасли один за другим. Вскоре рухнула она наземь, поджав все восемь лап, и застыла.

"Не мертва она, - прошептала Клементина, - но спит, как спят зимой гады земные. Уйдём прочь, покуда дым не рассеялся."

И поспешили они прочь из проклятой долины. А после, у костра, брат Теодорих долго рассуждал о природе чудища: "Быть может, прав был Эмпедокл, говоря о смешении стихий. Или то есть насмешка диавола над творением Божиим, ибо сказано у Иоанна Дамаскина..."

Но Амброзий и Клементина не слушали учёных речей. Они глядели друг на друга и думали о том, как тонка грань меж жизнью и смертью, и как порой спасение приходит из рук тех, от кого не ждёшь.

Сия история записана мною со слов брата Теодориха в монастыре Святой Екатерины близ Синая, в лето тысяча четыреста девяностое. И да будет она в назидание всем, кто странствует по землям дальним, дабы помнили: не только меч и молитва охраняют путника, но и мудрость древняя, хранимая в простых душах.