Пушкин-тау

В Дагестане у въезда в город Избербаш стоит гора, одна из вершин которой напоминает профиль Александра Сергеевича Пушкина. Она и называется – Пушкин-тау.

Вступление
Мой край богат на разные сказанья,
Еще богаче на войну и кровь.
Он пережил и боль, и истязанья,
Вражду друзей и недругов любовь.

Но жизнь – она судьбу переиначит –
Народ ведь не расплачется навзрыд.
Здесь каждая вершина что-то значит
И каждая о чем-то говорит.

Да, надо полагать, что это скверно,
Когда весь мир лежит во мгле, во зле.
Легенде этой тыщу лет, наверно,
Изваянной природою в скале.

Никто уже не помнит, кто впервые
Свой взор на этот профиль обратил.
Над ним кружились годы горевые,
И таял лед, и плавился тротил.

А он глядел с какой-то тихой грустью –
Уже поэт, еще почти юнец –
И думал лишь о том, что будет с Русью
И что с Кавказом будет, наконец.

И если верить россказням былинным,
Все думали, чья это голова
С почти надменным профилем орлиным
И с грустной африканской гривой льва?

Потом один, читающий, похоже,
На иностранном русском языке,
Воскликнул звонко: «Это ж Пушкин! Боже,
И вправду он! У нас, не вдалеке!»

И все тотчас проведали про это —
И рядом сотни тропок пролегли.
И гору эту с профилем поэта
Навеки Пушкин-тау нарекли.

А вскоре вырос город - он украшен
Горами и морским хазарским дном.
Зовется этот город Избербашем,
И пусть он хорошеет с каждым днем!

1
Горцы кавказские любят гостей,
Их нравы и их наряды.
Даже если язык у них без костей,
Мы все равно им рады.

Гость – это, знаешь, не в горле кость,
Гость ко всему причастен.
Гость - это радость и счастье - гость:
Дом, где нету его, несчастен.

Кто только - вот об этом и сказ! –
У нас не гостил порою.
И никого не забыл Кавказ,
Назвавший Россию сестрою

Но этот гость, слишком молодой,
Чтоб сверкать сединою,
Стоит века над горной грядой,
Над Родиной и надо мною.

Он, словно вечный сторожевой,
Мою страну охраняет.
Воскресший Пушкин, ты здесь живой.
Об этом весь мир уже знает!

То моря Хазарского бирюза
В глазах твоих отразится,
То ищут горы твои глаза,
Чтобы со злом сразиться.

Не зря нам гость этот каменный дан –
Праздной игрушки вроде,
А для того, чтоб мой Дагестан
Помнил всегда о свободе.

2
Салам алейкум, Пушкин Александр!
Хвала тебе, держателю свободы,
Писавшему восторженные оды
Про райский сад и Гефсиманский сад!

Спроси меня, а я тебе скажу
Что делаю я здесь. И я отвечу:
Я гордости народной не перечу
И славой предков очень дорожу.

Спроси меня, чего же я ищу?
Скажу - и душу вечную, и тело.
Здесь детство мое тихо пролетело...
Да нет же, нет же - я тебе не льщу.

Для этого ты больно уж велик -
Один Аллах грехи нам все прощает.
Но никого, ей богу, не смущает
Твой каменный величественный лик

Да, с высоты Кавказского хребта
Твой взгляд меня, быть может, не заметит.
Но знаю, что увидит и приветит
Меня одна - единственная, та.

Не про жену. Про Родину. Про запах
Полынной и единственной земли,
Откуда все следы мои вели –
Да на Восток, конечно, не на Запад!

Стихи писали кони на песке
Копытами, а люди песни пели.
И только звезды по ночам хрипели,
Устав от смерти быть на волоске.

Но вечность не была нам палачом –
Напротив, улыбалась временами.
И те, кто шли к нам с хлебом, стали нами,
Легли в могилы те, кто шли с мечом.

Здесь горная всегда текла вода,
Пусть жизнь была и нищенских покроев,
Но помнили здесь только лишь героев,
А трусов и мерзавцев никогда.

Здесь принимали радушно Петра,
Здесь восседал Адил-гирей Тарковский,
И ты, мой Пушкин, тоже был таковский –
К тебе вся наша Родина добра.

Поэзия твоя и нам близка,
Так, видимо, назначено судьбою;
Я сам пришел, и я принес с собою
Тебе салам от Ирчи Казака.

Он так же вечен, знаешь, как и ты,
Он, как и ты ведь, не сорил словами.
Поэтому-то и стоят над вами
Великие Кавказские хребты.

3
Время мчится, как аргамак,
Позади оставляя века, -
Этот бег не повернуть вспять.

Век двадцатый – это мой век,
В нем родился я, но не успел,
В нем, к несчастию, умереть.

Я любил и отца, и мать,
И Отчизну свою любил –
И, казалось, все так светло!

За добро я платил добром
И с раннего детства знал –
Не бывает чужой беды.

Изнемог моей жизни конь,
Потерял я отца и мать –
Если вижу их, то во сне.

Мир вокруг меня стал другим,
Слишком жадным и глупым стал,
Миром правит одна корысть.

Толстосумы гребут куски
Пожирней, а простой народ
Удержаться не может в седле.

Справедливости вовсе нет –
Ни социальной и никакой,
Потому и крепнет мой стих.

Этот мир видел много бед,
Их стереть лишь время одно
Может, как и следы эпох.

Потому что время шумит,
Потому что время - оно
Хозяин всему на земле.

Кто забудет времени звон,
Кто не помнит, как пела мать,
Никогда не создаст стихов

Настоящих, как жизнь сама,
Прожигающих душу насквозь,
Это Пушкин один лишь знал!

4
На тебя, Пушкин-тау, я долго смотрю,
Как на России вечерней зарю.

Ты ли ее в эти дни успокоишь,
Ты ль приголубишь и упокоишь?

Мы за нее шли в рискованный бой,
Если она нас звала за собой.

Что же теперь-то с державою сталось
- Старость ли это или усталость?
Дикие голуби да воронье —
Разве сегодня планида ее?

Снова пророки и снова мессии
По всей по страдальческой по России.

А что до Кавказа, мы тоже в грехах –
Со ржавчиной в сердце, с Кораном в руках.

Но, как поглядишь, хуже нет провидца,
Чем общего нищенства очевидца

Адамово всюду сквозит ребро,
И сладкая ложь побеждает добро.

Но нету ни ада, ни рая –
Есть нежность родного края.

Россия, терпи себя во всю мочь,
Кавказ тебе снова готов помочь,

Святому верен наказу...
Поможешь ли ты Кавказу?..

5
Старик ли, иль старуха,
Иль рыбка золотая –
И невода не видно,
Не видно даже дна.
И остается только
Та истина простая,
Что жизнь – она, как сказка,
И тоже ведь одна.

Онегин и Татьяна,
И грохот Пугачева,
И дочка капитанская –

Они всегда со мной.
Суворов, правда, крут,
Но истина холщова,
И Пушкин предо мной
Стоит – не за спиной.

Да, ты велик, как Бог, —
Я это тоже знаю.
Бывает, в руки вдруг
Стихи твои возьму
И к сердцу поднесу –
И сразу вспоминаю
Всех образов твоих
Сияющую тьму.

Нет веры ни крестам,
Ни церквам, ни погостам –
Кавказ прощает все –
На то он и Кавказ.
Я «Каменным» твоим
Пленялся страшно «гостем» -
Кто б знал, что ты таким
Останешься у нас?

6
Солнце встает над моей и твоей страной,
И просыпается с тихой улыбкой муза,
В теплых ладошках колыша весь шар земной
И перебирая звонкие струны кумуза.

Птицы добавят голос свой к твоему,
И облака станут тоже к тебе причастны.
Тот на свету, тот решился уйти во тьму -
Те и другие всегда и везде несчастны.

Ты ли велик? Или, может, Ирчи Казак?
Кто разберется – речь ведь не о величье
Речь о другом. Не о седине в волосах,
А о вселенском нашем птичьем обличье.

Не перейдешь страну, как и горную речку, вброд,
И, пока не умер, нельзя судить о поэте.
Но если вечно бедствует твой народ,
Ты один за него, за народ, в ответе.

Жизни всегда почти безнадежно дно,
И мы об этом говорить не устанем.
Но небо, скажите правду, всегда одно –
Что над Россией, что над Дагестаном.

7
Сибирский мороз, дагестанская тьма,
И дай только Бог не сойти нам с ума
От жизни, в которой тебе остается
Свободой дышать и не лезть в закрома.

Вы слишком похожи, как я погляжу,
Обоих к винительному падежу
Надменно склоняли цари и шамхалы –
Я к ним, слава Богу, не принадлежу

Кавказскою смутой опутан Ирчи,
Российскою — Пушкин, а ты помолчи! -
Когда обладает тобой несвобода,
Тогда не слова, а сердца горячи.

У кривды не видно дремучего дна,
А правда – она ведь на свете одна,
Как Родина и, как любимая, может,
А может быть, как и твоя седина.

Поэта веселая ноша тяжка,
Не сделаешь лишнего даже шажка,
Но Пушкина грохнули на дуэли,
А Ирчи Казака-то исподтишка.

Никто не выйдет вдруг из игры,
Слишком прозрачны наши миры,
Но эти люди всегда со мною,
Как две вершины высокой горы.

8
Мы почитаем Аллаха, еще муллу –
Пред его молитвою мы, поверь, неповинны.
А я вдруг вспомнил брата Набийбуллу –
На днях его отметили сороковины.

Хороший был брат. А чуть дальше лежит отец,
А дальше – дед, зовущийся Абдулгамидом.
Не был никто из них ни льстец, ни подлец,
Ни фараон, стремящийся к пирамидам.

На могильных плитах лежит арабская вязь,
Не властителям робким, а черни простой потакая.
А с Пушкиным, к черту, скажи, какая тут связь –
А вот такая, брат мой, а вот такая!

Не все дороги ведут в ресторан иль в бар –
Хоть там и можно, наверное, раскрепоститься.
Но когда я слышу крики «Аллах Акбар!»,
Мне повеситься хочется или спиться
И когда обещают боль впереди,
И когда гремят надменными знаменами,
Я гляжу на все это и думаю: «Господи,
Что ты делаешь, Родина, с грешными, злыми, нами?»

9
Все равны перед Господом – чернь или знать,
Фарисей иль обычный невежда.
Но об этом ты должен, приятель мой, знать:
Нас спасает одна лишь надежда.

Да, наш мир иногда слишком уж бестолков,
Слишком уж непродуман, быть может.
Каждый день совершается столько грехов,
Что порою Аллах не поможет.

Никогда не смогу я, наверно, простить
Никого за известье такое:
Рынком стал Дагестан мой – и надо платить
И за вздох, и за мысль о покое.

Отчий край покидая, родимый свой край,
Где тебя каждый камень встречает,
Кто-то просится в горсть, кто-то просится в рай,
Кто-то и в преисподней скучает.

Жизнь печальна, как будто кумуза струна,
Но не надо печалью гордиться:
Уверяю тебя, вытрет слезы страна –
И Отчизна опять возродится.

10
Время течет, как вода
Иль как сквозь пальцы песок.
Радуйся жизни, когда
Ты от смерти на волосок.

Мы ведь, как на Луне,
Видим только одно:
Если свет на одной стороне,
То на другой темно.

Мир полон черных ворон,
Заполнивших небеса:
Раздаются со всех сторон
Странные голоса

Ладно бы торжества –
Их можно бы уберечь,
Ладно бы речь родства,
А то ведь орудий речь.

Поэты лишь для того
И приходят к нам иногда,
Чтоб сохранить родство,
Землю и города.

Нету на них вины
За входящий в сердце металл.
А тот, кто хочет войны,
Пушкина не читал

Знает весь Дагестан,
Помнящий даты тризн:
Пушкин нам жизнью дан
Для того чтобы длилась жизнь.

11
Как жаль, что нет кумуза у меня,
Чтобы воспеть тебя волшебной песней.
Гора, своим величием маня,
Всех песен стала выше и отвесней.

По Пушкину сверяй свои часы,
Тогда твоя судьба тебя не взбесит.
И если жизнь поставить на весы,
Неужто медный грошик перевесит?

При слове «Пушкин» снова предо мной
Россия – и во всем своем величье, —
И нас пленяет вечной новизной
Ее медвежье гордое обличье.

Да, быть марионеткой могут львы,
А Пушкин – он поток животворящий.
Поэт бывает куклою, увы,
А Пушкин – он живой и настоящий.

Его стихи любимы до сих пор,
Они — как бабочки роскошный танец.
А кто не видит Пушкина в упор,
Совсем не русский и не дагестанец.

Как жаль, что нет кумуза у меня,
Чтобы воспеть тебя волшебной песней.
Гора, своим величием маня,
Всех песен стала выше и отвесней.

12
Век двадцатый железный
Был, наверное, плох.
И его не жалели
Ни Пушкин, ни Блок.

И лежали пустые
Его корабли
Позади от судьбы
И Отчизны вдали.

Революции, войны –
Одна за другой.
Ну а что бы ты делал,
Дружок дорогой,

Если брызги
От красного от колеса
Улетали под землю,
А не в небеса?

Колесо может цвет
Непрестанно менять.
Ну а нам никогда
Ничего не понять,

Почему мы катиться
По свету должны
В колесе этом огненном
Сатаны?

Вот он, век двадцать первый –
Держава плоха,
Корабельных нет сосен,
Сплошная труха.

И напыщенным голосом
Кто-то орет,
Что виною всему
Да не власть, а народ.

Нам, дружок, ни к чему уже
Не привыкать –
Лишь бы злу повседневному
Не потакать.

А про деньги, и женщин,
И прочую власть –
Пусть жируют себе,
И жируют пусть всласть!

13
Над Пушкин-тау облака нависли,
Как тучи над моей родной страной.
И снова нескончаемые мысли
Навязчиво овладевают мной.

Я думаю, как много сделать надо,
Чтоб сны свои увидеть наяву.
Я думаю, что смерть не очень рада
Тому, что я живу еще, живу.

Я думаю о том, что чисто небо,
А мы весь день, Аллах меня прости,
Бежим, бежим, чтоб хоть горбушку хлеба
В семью свою родную принести.

Зачем все так устроено? Казалось,
Все есть у нас. Кругом прогресс к тому ж.
Что ж делать, чтобы горе не касалось
Печальных наших и сиротских душ?

Одни играют свадьбы, а другие
Пьют на поминках черное вино.
Что ж делать нам, собратья дорогие, -
Об этом тоже думаю давно.

Наш мир сегодняшний сыпуч и зыбок,
Он полон темных ножевых идей.
Пусть будет больше смеха и улыбок
На лицах обездоленных людей.

Я знаю – верьте слову очевидца! –
Что в нашем мире много страшных сил.
«Не дай их замыслам осуществиться!» –
Не раз Аллаха я о том просил.

Пусть эта фраза каждого разбудит:
Живите на свету, а не во мгле.
Тогда не будет зла и войн не будет,
И будет только счастье на земле.

14
«Жили-были старик со старухой
У самого синего моря...»
Не поверишь, но все помнят твою сказку
И помнят твою золотую рыбку.

Мне она тоже вчера приснилась,
И вот как, скажу тебе, это было:
Она плеснула хвостом из перламутра –
И на берегу вырос дворец огромный.

«Вот здесь теперь и живи, она сказала
А не в какой-нибудь нищенской халупе:
Может, у тебя здесь еще дети родятся
И может, здесь ты стихи чудесные напишешь!»

Я улыбнулся в ответ золотой рыбке
И сказал ей тихо, такой наивной:
«Плыви, рыбка, с миром по морским просторам,
Да будь осторожна – на крючки не попадайся!»

Плеснула снова рыбка хвостом недоуменным
M поплыла опять по делам своим важным.
А я проснулся вдруг и подумал:
Зачем мне эта рыбка из твоей сказки?

Да, она всех подряд хочет осчастливить,
И помыслы ее чисты и понятны,
Но мне-то зачем ее заботы –
Неужто я всех на земле несчастней?

«Знаешь что, друг мой, золотая рыбка,
Лучше бы ты мне совсем не снилась.
Да, я тебе за этот сон благодарен,
Но я не нуждаюсь в рыбьих подачках.

Я не попрошу у тебя, рыбка, счастья –
Твой дар пригодится тому, кто более несчастен.
А если оно мне так уж необходимо,
Я добьюсь счастья своими руками».

15
Когда ко мне приходит тайный час,
Мне образ твой мерещится тотчас –

И слов твоих живое серебро
Вмиг заставляет опустить перо.

Ведь ты сумел о всем уже сказать
И даже жизнь со смертью увязать.

Вот потому рассудку вопреки
Я рву и рву свои черновики.

Твои стихи – они всегда со мной,
Всю жизнь живу я мыслию одной:

Смогу ли я понять их глубину,
Смогу ль сказать хоть истину одну?

А истина прекрасна и горька:
Цветы завянут, высохнет река,

Померкнут звезды и умрут миры –
Но на вершине будешь ты горы!

Язык кумыкский, ставший мне судьбой,
Как будто бы пропитан весь тобой,

И как Ирчи здесь помнят Казака,
Вот так и ты с Кавказом на века.

Мне не по нраву двадцать первый век,
Сошел с оси, наверно, человек:

Не подвиги, а лишь одни грехи –
И все прощают лишь твои стихи.

16
Как только день прогоняет тьму,
Смотрит с горы кумир.
А что, если подумать, ему
Отсюда виден весь мир.

Вот гор величественные зубцы,
Предчувствующие грозу,
А вот парящие во все концы
Орлы и косули внизу.

Теперь ему трудно узнать этот край,
Теперь уж Кавказ не тот:
Он так же прекрасен, как древний рай,
Но меньше стало пустот.

Обжит здесь теперь любой утес,
И все довольны вполне,
И строит море каменотес,
Улыбаясь морской волне.

А город нефтяников и мастеров
Даже я узнаю с трудом –
В нем вечно слышен стук топоров,
Строящих новый дом.

И трубы фабрик устремлены
Прямо в небо, гляди!
Мы знаем, что дни Избербаша длинны,
И лучшие – впереди.

Мы рады, Пушкин, что видишь ты
То, что стало нашей судьбой,
И то, как сбылись наши мечты, –
Ты с нами, а мы с тобой!

И, глядя радостно на твою скалу,
Мы живем такие, как есть.
И так же, как ты, чужую хвалу
Не променяем на честь.

Эпилог
О, великий поэт, мы с тобою почти соседи.
Помнишь, как мы болтали о сущности света и мглы.
Величавые горы внимали нашей беседе
И паря над нами, прислушивались орлы.

Я-то, правда, больше молчал, я слушал больше –
Про былую Россию, про прошлые времена.
За Россию, признаюсь, мне было больно. Но боль же
Она, как ни странно, и для Кавказа одна.
Ты любил и жизнь, и честь, и свою Отчизну
Непонятно только, любила ль она тебя? -
Потому и остался для всех нас самою жизнью –
Видно, этого и добивалась судьба.

Песни твои до сих пор нам нужны, как воздух,
Дух твой, как прежде, высок, горяч и могуч.
И небо ночное потому лишь бывает в звездах,
Что разгоняешь дыханьем отары туч.

Такое бывает, наверное, только в сказках,
Но от слов обычно всегда переходят к делам.
Прощай, поэт и друг народов кавказских,
Я непременно горцам от тебя передам салам.

И еще скажу, чтоб жили не как на погосте,
Чтоб ворота не запирали даже когда темно:
Вдруг ты, живой, однажды нагрянешь к ним в гости
Пусть будут накрыты столы и налито вино!