Корабль

Сквозь призму кафельных могилок и женских чрев, хранящих буйственный огонь,
под толщей костной пены, плывя в кроваво-чёрную низину, обвитый сладкой слепотой,
летит понурый и гадливый корабль совести большой.
Крушатся мачты, штурвал горит офитовым огнём; раболепные термиты проклинают божий мирострой.

И в каюте той сидит старик с глазами цвета жёлтого топаза;
в обрубках рук его лежит сапфир, покрытый золотом Мидаса.
Целуя его кожу холодным металлическим упрёком,
он дышит в душу, полную экстаза.
Сияние влечёт и дробит кости гордости в труху,
а в строгой форме и углах скрывает чувственность свою.
Обвивая палец полюбовно, он отражает старца лик,
что зреет в горизонт, где степи, горы, храмы, сердолик.

Синий ворон прилетел в каюту тёмную, густую;
сладкий смрад и свет огня смешает чувства птичьи с человеком.
Чернильный пёс виднеется в углу, и с каждым разом от свечи
его покров становится белее.
А птичья сущность близится к земле, к желанью мудрости Мардука:
впитаться, слиться и припасть, побыть красивым оберегом.
Но остов жертвенный, горящий, старца хочет прыгнуть вверх,
чтоб от каюты оторваться, стать, как юный ворон, в полночи слепей.

От старца — в юные полёты, от юной жизни — к комнате густой,
от тьмы — ко свету, от света — к тьме… и так плывёт корабль совести большой.
И цель была всегда едина: доплыть до острова мечты,
где жизни нет, а смерть смешна, где храмы россыпью лежат,
где листья покрывают цифры, а костры сжигают всякий смысл бытия,
где люди есть, но нету помысла людского,
где ходит бог, но нет его следа