Пчеломуравей

Из «Itinerarium Apimyrmicum»
переписано с полевых свитков купца Никколо ди Спелло, 1217 год от Рождества Христова

К южным отрогам Серики — так картографы Таврасии называют пограничье Индии и Китая — направлялся я за шёлком, однако нашёл историю, которая не продаётся ни за меру серебра, ни за вес золота. Спутники же мои были столь же диковинны, как и искомый товар.

Прежде всего — брат Савватий, монах-переписчик из обители Монте-Кассино, искавший подтверждения словам блаженного Августина: «мир Божий сокрыт в каждой твари, даже если у неё шесть ног».
Второй — лекарь аль-Джазари, мудрый странствующий араб, носивший при поясе тонкий резной скальпель и священный «Канон» Ибн-Сины.
Третья же — девица Лянь, дочь разорённого торговца солью, которой требовалась исцеляющая сладость дивного мёда для недуга её отца.

Об этой твари — Apimyrmex, прозванной пчеломуравьём, — ещё Плиний Старший упоминал вскользь в своей «Естественной истории», а арабские «Золотые сады» именуют её бан-нахль-ан-намль — «муравьиная пчела». В наших христианских бестиариях она едва отмечена: пишет лишь безымянный схоласт из Шартра, что это создание «коротко в росте, но велико в намерении своём».

Эта тварь, по свидетельству местных, обитает в дуплах священных сикомор. Днём она являет пчелиную натуру: собирает нектар с рубиновых маков, которые растут среди туманов благословенной Серики. Ночью же, по слову брата Савватия, пробуждается в ней муравьиная суть — спускается к корням и стережёт своё древо, словно страж неприступного замка.

Из нектара она варит янтарный мёд, в котором сокрыт mens fervens — пылающий дух всех вещей. Яд же её жала — двойственен: ужаление несёт смерть, но малая капля, втёртая в рану, рождает трое суток огня в венах, а после — таинственную способность обращать возраст вспять. Авиценна пишет, что этот яд «отмыкает алхимию крови». Блаженный Августин возразил бы этому, однако не успел, отойдя ко Господу.

Нашли мы эти луга, напоённые прозрачной небесной дымкой, в двадцати верстах к югу от реки Шай-Доу. Савватий начертал на земле крест-тетраграмму, чтобы мирской промысел не осквернил созданное Господом, а лекарь аль-Джазари воздвиг завесу из конского волоса — искусную ловушку.

— Осторожно, — шепнул он мне, — Apimyrmex чует человеческую корысть, как пёс чует пряность в купеческой сумке.

Ночь выдалась безмолвная. Лишь когда луна коснулась облаков своим серебряным ликом, из дупла выползла плотная чёрная капля, блеснула прозрачными крыльями — и замерла столбом перед нами.

Половина тела — пушистый золотой торс благословенной пчелы, задняя же часть обратилась в изломанные членики муравья-воина. Глаза её — словно две тлеющие финиковые косточки во тьме. Существо гудело не телесным звуком, но давлением своей мысли на наши умы.

Лянь осторожно подставила свою белую ладонь. Apimyrmex завис в воздухе над её  нежной кожей. Я видел: его жало, словно хрустальный стилус, готово было поставить смертельную точку. Девица же не дрогнула — лишь прошептала древний китайский детский стишок о возвращении благословенной весны.

Зверь опустился на запястье и оставил золотую каплю мёда — дар вместо смерти.
— Видишь, — тихо сказал Савватий, — в слабых Господь являет силу Свою.
Но торговец, который живёт во мне от рождения, зашевелился алчной душой. Янтарь на чёрном рынке Самарканда ценится дороже греческих бус. Я шагнул, чтобы поймать дивного зверя ловушкой.

В тот миг Apimyrmex взмахнул крыльями, и жало сверкнуло молнией, слегка коснувшись моей ладони.

Огонь начался тотчас. Три дня и три ночи сквозь меня шёл внутренний пожар. Лекарь вливал мне в рот розовую воду, Савватий молился, Лянь пела, чтобы я не уснул навеки. На четвёртое утро я очнулся; борода, что была с серебряной проседью, стала цвета воронова крыла, а в костях поселилась лёгкость, будто две дюжины лет спали с моих плеч.

Аль-Джазари открыл пустую строку в «Каноне» Ибн-Сины и вписал искусной каллиграфией:
«Venenum in parvo — via ad juventam» — «Яд в малом — путь к юности».
Савватий же записал на пергаменте своё изречение: «Даже если плоть омолаживается, душа не обязана следовать её примеру».

Не взяли мы ни зверя, ни его мёда. Существо возвратилось в своё дупло, постукивая лапками, словно клирик по дверям монастырской трапезной. Лянь же увезла с собой лишь крошечный сот, подаренный пчеломуравьём.

Говорят, отец её выздоровел, а мельница снова шумит, будто в ней поселилось вечное лето.

Иногда, в сыром доке Венеции, я ощущаю сладкий запах макового нектара и жар под ногтем — напоминание о долге. И не подпускаю к себе жадность: застилаю мысли горьким ладанным дымом, как учил святой Савватий.

Ведь Apimyrmex жалит не ради смерти — ради мирового равновесия. Он напоминает: слишком усердный торг оборачивается не прибылью, а пустым кошельком.
Плутарх писал, что Феникс воскресает из пепла; некий мудрец добавил бы: «…но пеплом остаётся».

Теперь я знаю: чудо пчеломуравья — не мёд и не летучая молодость. Чудо — в том, что жало и нектар делят один ядовитый мешочек: смерть и жизнь меняются местами, словно товар и плата в ладонях мудрого караванщика.

И, воистину, Бог, создавая эту тварь, улыбнулся: «Сотворю-ка я урок из двух половинок».


Здесь кончается повествование о пчеломуравье, списанное в лето Господне 1217 купцом Никколо ди Спелло, к великой славе Божьей и пользе христиан. Аминь.