О Лимуриссе и переломной тени

В лето смутное, когда все южные ярмарки трещали от голосов и золота, а к северу оседали туманы, как покров забвения, случилась со мной история, о какой мало кто ведал, да и те, кто слышал, предпочитали не вспоминать о ней вслух.
 
Вели тогда караваны через пустынные земли ближе к солнцу, где подлинней день, но и ночь гуще. Бывалый купец Лодовико, человек чуткого нюха к диковинкам, искал зверя для дожа, чтобы золотую клетку поставить в зале, — таково уж тщеславие знатных людей. В ту пору он прибился к монастырю святого Себастьяна — на обочине мира, где стены поросли мхом, а книги на полках покрылись вековой пылью.
 
В той обители жил монах Соломон, алхимик и толкователь снов; поговаривали, что ему явление было от самого Гермеса — не змеёю, не ангелом, а синим огнём во мраке. С ним жила Анна, девушка из местных, сирота и травница — умела вырастить исцеляющую траву там, где и чертополох не приживается. Что связывало её с монахом, судачили по-разному: то говорили — ученица, то — воплощённое искушение, то просто заблудшая душа.
 
* * *
 
В первую ночь, когда караван расположился у стен, купец увидел странный знак: на пыльной дорожке отпечаталась звериная лапка, будто бы наполовину кошачья, наполовину человеческая, а в самой середине — что-то похожее на небольшое зеркало.
— Это Лимурисса, — вполголоса сказала Анна, стоявшая позади. — Здесь её боятся, хоть никто толком и не видел.
 
Купец засмеялся:
— Страх продаётся дорого, но за него никто не отвечает!
На что Анна, поглядывая из-под длинных ресниц, только шепнула:
— Не зовите её смехом. С Лимуриссой смех — словно звон разбитой чаши.
 
Ночной воздух дрожал от зелёного цветения болот, и где-то внизу, в туманах, слышался тихий плач.
 
* * *
 
Утром Соломон позвал гостей в лабораторию — не затем, чтобы показать золотые тигли и алебастровые реторты, а чтобы поведать историю:
— В древности, — начал он, — философ Авиценна учил: всё сущее стремится к свету, но лишь немногие способны вынести своё собственное сияние. Лимурисса — такое создание. Она сияет не светом, а тенью, но тень её — переломная, делает человека видимым сначала себе самому.
Вы и сами встречали её едва ли не каждый: бывает, идёшь на рассвете, в длинной тени сам себя не узнаёшь, входишь в другую жизнь и чувствуешь внутренний холод. Вот тогда Лимурисса и подходит.
 
Анна, немного стесняясь, сказала:
— Однажды она шла за мной по росе. Сначала показалось: это просто кот увязался, огромный, с ледяными глазами. Но потом в траве мелькнуло нечто — словно часть меня самой, но вне меня. Я даже поняла её — по-нашему говорить у ней не выходит, а вот мысли в голову подсовывает чужие, будто твои собственные…
 
* * *
 
В эту ночь купец не спал. Долго разглядывал дрожащий отблеск лампы на фляге и думал о том, во что верил ранее. И вот в полутьме его чуткое ухо уловило шелест: в дверном проёме стояла зверюга — больше кошки, меньше пантеры, хребет дугой, шерсть переливается серебром и зеленоватой синевой, а глаз с него ни разу не спустила.
 
— Зачем ты пришла? — выдохнул он.
Лимурисса начертала хвостом по полу и будто ответила:
— Ищу свою тень в людях. Тени, которые вы сами от себя прячете.
— Что тебе нужно?
— Зеркало, — промурлыкала она, — не стеклянное, а человеческое. Такое, в каком видно не то, что есть снаружи, но то, что дрожит внутри, когда никто не видит.
 
И тут купцу явилась мысль — сухая, будто прошлогодний лист:
— Вот что тебе будет, — ты ищешь зверя диковинного для забав своих, но истинная диковина — то, что прячется в человеке, и одна Лимурисса видит. А стоит ли показывать?
 
* * *
 
Наутро зверя не было, златой клетке не суждено было захлопнуться. Но в тумане росистом остался след, который не смывается дождём: три отпечатка — один звериный, другой девичий, и третий — вовсе ничей, будто сама ночь коснулась земли.
 
И сказал тогда Соломон:
— Истинная алхимия не в превращении ртути в золото, а в том, чтобы не испугаться своего отражения, даже если оно глядит переломной тенью.
 
Анна же с той поры страха не знала, а купец, возвращаясь в Венецию, думал: куда ни ступишь — всюду можно встретить Лимуриссу, если смотришь внимательно, особенно — в себя.

 
(Из "Книги Твоего Второго Лика, записанной на полях ветхого манускрипта", рукопись неизвестного происхождения.)