Ворон под SS Станислава

Таинственные и мистические истории с духами местности по общим поверьям случаются где-то в труднодоступных горах Приэльбрусья или в глуши непроходимых лесов и болот. И то чаще всего во времена оны. Моя же случайная встреча с удивительным вороном произошла  где-то в 2010-х годах в самом крупном городе страны – Минске, на его самом оживленном проспекте — Незалежности. И хотя прошло достаточно много времени и для меня, и  для воронов все давно покрыто прошлогодним снегом, игры разума вполне может быть сегодня продолжают существовать в умах других девочек, других воронов, вполне может статься игравших в такую мистерию еще во времена написания Короткевичем его романа «Дикая охота Короля Стаха».
История – не совсем то, что мы под нею понимаем в виде информационных блоков и учебников по хронометражу. История – наука живая, тесно соприкасающаяся с наним реальным миром. Возможно, и не без помощи все тех же иногда мудрых, иногда зловещих, иногда, казалось, безразличных к происходящему древних птиц – воронов. Мои собеседники причисляли себя к рангу “наблюдателей” – третий вариант, самый невидимый для людей. Когда мне бывало очень плохо, я возмущалась, обращаясь к темным кружащимся вокруг птицам: “Почему вы мне не помогли? Вы же всё видели!” Ответ был удивителен: “Мы не можем — мы только наблюдатели”. Сначала я обижалась. Когда же мне удалось как-то справиться с обстоятельствами, то я осмелела, стала крылатой охоте объяснять, что так не может быть, что птицы живые, раз понимают человеческую речь, и потому имеют право поступать от своего имени, а не от имени системы, если она ошибается!
С Вороном Незалежности у нас случился как раз исторический экскурс, только не в прошлое Старажытнай Беларуси, а в далекую Турцию, времен двадцатых годов прошлого столетия. Мы перенеслись в небольшой турецкий ломбард, в тот момент, когда в пошарпанную временем дверь полуподвального помещения вошел продрогший в потертой офицерской шинели имперской армии российской, высокий худощавый давно не ухаживающий за своим внешним видом мужчина, лет под пятьдесят. На прилавке турецкой скупки появился завернутый в страницу, вырванную из какой-то русской книги, имперский орден с гравировкой – черными вензелями SS –  Святого Станислава для лиц христианского вероисповедания. К турецкому купцу не впервые попадает подобное чудо российской чеканки: одна голова птицы смотрит на желающего с ней расстаться, а другая — на хозяина лавочки. Что нам и становится ясно из резюме турка: бывший офицер бывшей империи не слишком одинок в своем порыве заработать на хлеб насущный, расставясь со своими наградами.
Перекупщик как бы слышать ничего не хочет о русских орденах:
— У меня этих Станиславов пылится полный ящик. И в коронах, и без корон. И с вензелями SS.  Куда еще один?

Выходит: русский Станислав бесценен, потому как за него действительно не дают никакой вразумительной суммы в дензнаках этой страны. Спасибо ещё, что приютили всех этих беженцев без родины, без дома. И хотя приютили не даром, в глазах хозяина положения, как в глазах того черного ворона из моей памяти, люди без сорта остаются таковыми при любом раскладе, и нечего втюхивать свои пустые регалии порядочным гражданам.

Неудачная сделка на этом слове срывается. В голодных глазах русского нет ничего: пустота. И где-то на сетчатке отражаются лучи потускневшей от времени звезды.
Коммерческая жилка наметанным взглядом замечает ювелирные особенности – ясно что на прилавке экземпляр высокого достоинства. И скупщик, мае рацыю, как говорят на родине Ворона Незалежности – перед нами та степень награды, что дает право её обладателю на пожизненное наследуемое дворянство.

Можно допустить: хитрому турку удалось бы за бесценок обзавестись редкой вещицей, если бы не случайность, как невидимая рука Бога. По стечению обстоятельств в подвальчик заглянул следующий то ли праздно шатающийся турист, фатовато приодетый на английский манер, то ли коллекционер, ищущий диковинок в свои коллекцию в таких вот неприемных скупках.  На удивление вошедший оказывается прекрасно не только понимает русскую речь, но и вполне отлично ею владеет сам. Тонкость в языковых вопросах прояснилась в ходе дальнейших событий, когда джентльмен решил поучаствовать в торгах за награду.

Для владельца ломбарда, турецкого скупщика лежащий на отполированном временем прилавке  орден был лишь металлом, “безделушкой”, такой же, как сережки или браслет с переполненной вполне возможно и краденным витрины. Торговцу никакого пиетета до славы Государства Российского и дела не было, а тем паче до прошлого, до всего, что этот символ означал для побитого жизнь офицера. В глазах скупщика отражалась лишь вполне определенная вещь, подлежащая оценке.

И вот здесь началось действо, не совсем понятное для турецкого скупателя хлама со всего мира.

— Пожалуй, я бы мог купить ваш орден? – на отличном русском заявил офицеру новоявленный Байрон.

И «Орел» перемещается поближе к потенциальному покупателю. В глазах белогвардейца, только что безжизненных и равнодушных, проблескивает какая-то искорка.
— Простите, что вы сказали?
— Я предложил купить ваш орден за любую указанную вами сумму, — желающий обзавестись исторически помрачневшим орлом «SS Станислава», вел себя при разговоре явно покровительственно, слегка похлопывая новенькими светло-коричневыми кожаными перчатками по ордену.

Искорки в глазах кавалера Станислава постепенно разгорались. Даже румянец начал возвращаться на бледные, ощетинившиеся короткими ворсинками щеки:

— С какой стати?
— Но вы же хотели его продать? — орден постепенно превращается в яблоко раздора, чья ценность для русского офицера меняется на глазах изумленного перекупщика.

— Кто вам сказал, что мне хочется продать его продажному красно… — далее следовало вульгарное обращение к сему холеному господину.

Теперь бывший имперский офицер смотрел не просто на чужака, ему предстал единый образ тех, с кем пришлось воевать за его канувшую в историю родину  — образ красного комиссара. Только теперь законный противник не целится в "бывшего" из окопа, а хочет договорить и выкупить символ его прошлой жизни, перекупить их общее прошлое.

— Что плохого в том, что русский орден достанется русскому, тем более, что мне хочется вам лично помочь, а милостыню вы явно не примете? — игнорируя грубое обращение первого, парирует второй русский.

В сознании мир побеждённого офицера переворачивается.

Ему не дают денег за здорово живешь, учитывая тонкую душевную конструкцию дворян. Ему в отрытую предлагают обменять право:  право на хлеб, право на жизнь — возмещаются его “первородством”, той самой воинской славой, что нынче, благодаря степени ордена (переход в потомственное дворянство), является еще и юридическим правом.

Взяв деньги за свою славу у врага, он обретает “право” от новой власти Советов – не умереть на улицах бывшего Царь-града от голода. И вот с этой минуты всё становится в просветленной голове вчерашнего офицера на свои места: продал первородство – сиди и не чирикай. У тебя нет денег на хлеб, а у них есть – купить себе легитимность их власти. Так ты знал, чем торговал.

Ага! Глаза нищего загораются абсолютно не вписывающимся в ситуацию энергетическим зарядом. Бывший офицер бывшей империи поступает в глазах скупщика как бесноватый: он сметает орден из-под отличных дорогих перчаток на каменные плиты, бог знает какого столетия, и на каменном полу, давя и уничтожая, втирает в порошок воинскую славу государства российского. Так пыль от металла возвращает ордену его истинную ценность – никто из непрощенных врагов не должен наследовать его отнятую славу.  Да прошлое стало его проклятием, но в сию минуту орден обретает личный индивидуальный смысл: орел выступает не как система, а как личность, способная к сопротивлению. 

Отказ от сделки, которая обесценила бы его честь, сопровождается заклинанием: “Русский орден достанется русскому…. Достанется….достанется….”
Погибнуть – чтобы стать легендой…

отредактированная версия


© Copyright: Волна Поль Домби, 2012
Свидетельство о публикации №21206011105